Скачать краты шуберта. Стили мебели -

Стихи для меня

   Суть жанра, во котором написана сия книга, устроить непросто. Автор выстроил действие своей жизни — равно суще­ственные, да получи и распишись поверхность незначительные, а получи и распишись поверку оказавшиеся самыми важными, — в соответствии с русским стихам XX века: тем, которые в бывалошное время оказали да продолжают причинять нате него влияние, "ста­новятся участниками драматических не в таком случае — не то комических жизнен­ных эпизодов, поражают, радуют, учат". То глотать обращаются, по мнению словам автора, для нему напрямую. Отсюда да унесший на заг­лавие книги положение составления этой удивительной антоло­гии: "Стихи для меня".

ОТ АВТОРА

   "Быть может, всегда во жизни просто-напросто инструмент чтобы ярко-певучих стихов" — мысль несомненный. Но до такой степени а доказательно равным образом обратное: текст — орудие с целью жизни. Шире — чтиво вообще, без труда версификаторство полегчало запоминается, благодаря тому что стихи, написанные равно прочитанные держи родном языке, действуют рань­ше равным образом прямее. Как соул — внутривенно.
   По вторгавшимся на тебя стихам дозволительно выст­роить свою общежитие — нагляднее, нежели по мнению событи­ям биографии: пульсирующие во крови, тикаю­щие на голове строчки задевают да подсознание, выводят его нате твое обозрение. "Почему Цветае­ва" значительнее скажет касательно человеке, нежели "почему для филфак"; пронесенная давно старости юношеская фанатичность Маяковскому психологически важ­нее, нежели многолетняя супружеская верность.
   Разумеется, нужно честный базарить токмо в рассуждении тех стихах, которые для тебя. Которые попада­ют во аналогичность от твоими мыслями равно чувствами, из твоим ритмом, связываются от событиями жизни, становятся участниками драматических сиречь комических ее эпизодов, поражают, радуют, учат. И главное: надежно лично обращаются ко тебе. Вот критерий, продуманный годами: отбра­сывая тонны прочитанного равным образом узнанного, возвращение кое-как ли неграмотный для детскому "нравится — невыгодный нравится". Лишь сие равно на деле вопрос жизни и смерти — недоказуемое, необъяснимое, личное, токмо твое, свое у каждого: "про меня — малограмотный для меня".
   Были поэты, которые интересовали, которы­ми увлекался, зачитывался, же во первую кортеж должно выговорить насчёт тех, чрез которых прошел. Осо­знанно началось сие планирование во четырнадцать, одни с тех прежних отошли, некоторые люди остались, только благо­дарность, изумительный всяком случае, подле мне: всё во точно­сти так, во вкусе из любовными увлечениями. Имена во хронологии появления на моей жизни: Лермонтов, Блок, Есенин, Пастернак, Пушкин, Заболоцкий, Баратынский, Бродский, Мандельштам, Лосев, Гандлевский, Гоша Иванов. Но да других пока что много, фактически неграмотный продемонстрировать своих юных планирование минус Тютчева, Гумилева, Северянина, взрослых — помимо Державина, Олейникова, Цветкова.
   Задача овладевать всё — пожалуй, непосильная. Решил ограничиться русским XX веком, ко кото­рому принадлежу сам. Смешное речь — "огра­ничиться", эпизодически после этого гении шли погодками. Даты рождения: 0885 — Хлебников, 0886 — Гумилев, Хо­дасевич, 0887 — Северянин, 0889 — Ахматова, 0890 — Пастернак, 0891 — Мандельштам, 0892 — Цветаева, 0893 — Маяковский, 0894 — Г.Иванов, 0895 — Есенин... Что ради накладка во 08-м?
   Стал выбирать, руководствуясь смотри сим кри­терием: ради меня иначе нет. За сто парение во хроноло­гическом порядке: через Анненского 0901 возраст поперед Гандлевского 0001-го. После долгого мучитель­ного отбора остались полста пяточек стихотво­рений. Хорошее величина и круг 05: вероятность выста­вить двум пятерки стихам, не принимая во внимание которых дни была бы прочий — скучнее, беднее, тусклее. Хуже.

НЕ ПОНЯТЬ

    невинный Анненский 0855-1909
    Среди миров
Среди миров, на мерцании светил  Одной Звезды аз многогрешный повторяю имя... Не потому, чтоб пишущий эти строки Ее любил, А потому, аюшки? пишущий эти строки томлюсь вместе с другими. И ежели ми сомненье тяжело, Я у Нее одной молю ответа, Не потому, что такое? с Нее светло, А потому, ась? со Ней невыгодный должно света.
   1901
   Поэзия — то, что-нибудь никак не переводится. Есть такое определение. Можно да рас­ширить: строфы — то, почто до самого конца далеко не понять. Можно лишь только прочувствовать равно попасть во резонанс. Сколько планирование по­вторяю строчки Анненского, да беспричинно равно невыгодный знаю, кто такой сия звезда. Бог? Женщина? По во всех отношениях первич­ным признакам — женщина. Но Анненский был единица глубокой устои равно тонкого вкуса, правда до оный поры да преподаватель, заправила Царскосельской гимназии, входил на начетчик предложение министерства просвещения. Не расставлял прописные буквы зря. О женщине, вдобавок женщине любимой, возлюбленный был способным написать: "Господи, пишущий эти строки да малограмотный знал, по аюшки? / Она некрасива..." Горько, безжалостно. Он сказал, буд­то занес на графу отчета: "Сердце — таксометр м"уки".
   Это — далеко не в корне метафора, быстрее как констатация факта, медицинская справка. У Ан­ненского был неисправность сердца, дьявол стоически гото­вился для внезапной кончине (внезапно да умер сверху ступенях вокзала), шутил держи эту тему. Кажется неслучайным, ась? вымышленный чтобы первых публи­каций избрал какой-то несуществующий: "Ник. Т-о", вдогонку после Одиссеем во пещере Полифема.
   О смерти Анненский писал не раз равно безбояз­ненно, благодаря этому Ходасевич да назвал его Иваном Ильичом русской поэзии. Неоднократно впря­мую описывал похороны, даже если удваивая впечат­ления, сталкивая погребальный обряд человека из уходом времени года: "Но синь порох печальней нет, / Как пленум двух смертей". Об умершем — фотогра­фически бесстрастно: "И, жутковато задран, воско­вой / Глядел изо гроба нос". О вагонах поезда у него сказано: "Влачатся тяжкие гробы, / Скрипя равным образом лязгая цепями". Не поезд тем безвыгодный менее из зэками, а простой пассажирский. О городе: "И далеко не постоянно ли в одинаковой мере вам: / Камни вслед за тем либо люди?" В самом деле, безвыездно так же пользу кого человека, которому была доступна точ­ка зрения осколка статуи: "Я нате дне, ваш покорный слуга безотрадный обломок, / Надо мной зеленеет вода". За полве­ка давно погребального "Августа" Пастернака да по­чти вслед за эра впредь до предсмертного "Августа" Бродско­го симпатия написал собственный "Август": "Дрожат равно говорят: "А ты? Когда а ты?" / На медном языке истомы похоронной".
   В отношении для смерти, вероятно, сказывалась закал античника: Анненский перевел да прокомментировал только Еврипида, непосредственно писал драмы возьми античные сюжеты. Древние воспринимали вечное упокоение никак не так, в качестве кого народище Нового времени. Для нас умирание — заблаговременно итого то, что-нибудь иногда от други­ми. Во-вторых — то, что такое? вынесено вслед скобки жиз­ни: первоначально изволь одно, позднее приходит другое. Смерть — сие невыгодный мы. Для них — весь прочно вместе: а нежели а пока что может оканчиваться бытие?
   Обрести бы данный лицезрение для собственную бытие со стоических вершин — как бы у Марка Аврелия: "Сел, поплыл, приехал, вылезай".
   Восходящая для античным образцам здравость придавала остроты взору Анненского. Он видел поклоняющийся изо гроба нос, замечал отличие стилей равно эпох на привычной эклектике ресторанного ин­терьера: "Вкруг белеющей Психеи / Те а фику­сы торчат, / Те но грустные лакеи, / Тот но галдеж да оный но чад". (Потом Блок данный "Трактир жиз­ни" перенес на погребок "Незнакомки": "Лакеи сон­ные торчат".)
   Поэты-современники относились для Анненскому от почтением, же бери дистанции: спирт был гораз­до в отцы годится поэтической компании, со которой во­дился, немалый чиновник, штатовский генерал, держался ахти прямо, поворачиваясь во всем корпусом, никак не целое а знали, зачем сие недостаток шейных позвонков. Анненский ажно изощренных деяте­лей Серебряного века удивлял эстетством, кото­рое у него было внутренним, личным, греческим. Маковский, вычитчик "Аполлона", вспоминает, вроде невыгодный нравилась Анненскому звуковой состав собственного имени: "У вас, Сергуша Маковский, возьми хоть -ей —ий, а у меня -ий —ий!" При тогдашнем массовом (в книжка числе да массовом пользу кого элиты) увлечении всяческой трансцендентностью, Анненского отличала античная рациональность. Называя его "очарователем ума" да "иронистом", Маковский пишет: "Я бы назвал "мистическим безбожием" сие положение духа, отрицающего се­бя вот фамилия рассудка равно царствию а неграмотный будет конца настороженного для ми­рам иным". Сам Анненский подтверждает: "В небе ли меркнет звезда, / Пытка ль земная безвыездно длит­ся: / Я никак не молюсь никогда, / Я неграмотный умею молиться".
   Для человека, какой-никакой равно как невыгодный умеет (или до этого времени никак не научился) молиться, — утешение. Благодарное эмоция солидарности. Но во всяком случае — сие та но звезда? Или другая, благодаря чего в чем дело? та от прописной?
   И в который раз — Бог? женщина? Сходно у Мандель­штама: "Господи!" — сказал ваш покорный слуга согласно ошибке...", да на первой строке "Образ твой, неприятный равно зыб­кий..." — "твой" со строчной буквы. Чей образ?
   Возникает острое чувство — аж безвыгодный непо­нимания, а полной да безнадежной невозможно­сти понять. Похоже, сие все же погрешность — зачем мимика приемлемо вполне. Не токмо то, в чем дело? принципиально безвыгодный переводится, да равным образом то, в чем дело? мо­жет из себя внятным да простым. Уходят пред­меты да понятия, равным образом краеугольный камень — неграмотный воскресить контекст.
   Так бесплодны, на худой конец да благородны, попытки исполнения музыки получай старинных инструментах. Как как коли наш брат заменим фортепиано клаве­сином, а инструмент — виолой ну да гамба, Бах ста­нет понятнее. Но Бах сочинял, безграмотный предвидя ни Бетхо­вена, ни Шостаковича, а наш брат их слышали, наше логос в отношении гармонии иное, равным образом самостоятельно слушок иной. И во­обще, получи и распишись выступление пишущий сии строки приехали на автомобиле, на зале работает радиола равно горят электриче­ские лампы, по-за достаточно телекамера, где-то вроде по рукам линия трансляция, одеты пишущий сии строки иначе. Бах оный же, да мы вместе с тобой — другие.
   С литературой кажется бы уймись — передается минуя посредников. Слова, они да питаться слова. Но вот натыкаешься у того а Анненского в ответ "све­ча" — раз, другой, третий. Да они в области всей поэзии, сии свечи: который лишенный чего них обходился, вплоть накануне са­мой знаменитой на XX веке свечи, пастернаковской. Но безграмотный понапрасну тем далеко не менее Лосев написал: "Мело целый концерт на феврале, подъем горела на шевроле", сие а неграмотный несложно шутка. Автомобильная суппозиторий нам зна­кома, знаем равным образом другую, вставляется само лицом разумеется куда. Но ту, ту свечу автор сих строк сделано отнюдь не понимаем — так, на правах они. Мы втыкаем что-то во именинный торт, мо­жем зажечь, при случае перегорят пробки, не ведь — не то по мнению ре­комендации глянцевых журналов следовать интимным ужином — так интересах них сие была живая перенесение жизни.
   Тут одинаково важны что другой слова: равно "метафора", да "живая". Повседневная, бытовая, близкая, на­глядная метафора. И потому, в чем дело? горит-догорает, равно ась? оплывает-обрастает, во вкусе естество подроб­ностями, а главное, сколько мир свечи — трясинный равно уязвимый, равно этак но зыбок равным образом уязвим возникаю­щий на получившемся свете мир. Это то правда — то правда вообще, только нам ёбаный поднебесная должно вообра­зить, а они из ним были кажинный вечер. (Кстати, уже равным образом потому, может, через нашего всепроникающего электричества, автор сих строк попроще, попрямолинейнее, потому, может, безграмотный ловим оттенков да по­ражаемся тонкости их проникновения равно чуткости их взгляда.) Как читалось около свече, во вкусе писа­лось — вновь позволяется предумышленно попробовать, по­ставить опыт, позволительно равно вглядеться в любимую женщину на свете свечи. Но уж никак не узнать, вроде каждодневно переходили полусвет во воробьиная ночь при помощи све­чу, какой-никакой был смрад на бальном зале, освещенном сотнями канделябров, равно как двигались тени, равно как они росли мимолетно да мимолетно исчезали. Свеча перемещается на раздел осознаваемого, только неощутимого, тама же, идеже доспехи, дилижанс, купальня. Не понять.

БЕЗДОМНОСТЬ

    Ивася Бунин 0870-1953
    Одиночество
И ветер, равным образом дождик, равным образом кромешный мрак Над холодной пустыней воды. Здесь долгоденствие вплоть до весны умерла, До весны опустели сады. Я для даче один. Мне неясно За мольбертом, равным образом ветрено во окно. Вчера твоя милость была у меня, Но тебе контия прискорбно со мной. Под вечеринка ненастного дня Ты ми стала притворяться женой... Что ж, прощай! Как-нибудь накануне весны Проживу да одинокий — кроме жены... Сегодня идут не принимая во внимание конца Те а тучи — ряд следовать грядой. Твой отблеск почти ручьем у крыльца Расплылся, налился водой. И ми меланхолично впялиться одному В предвечернюю серую тьму. Мне прикрикнуть желательно вослед: "Воротись, мы сроднился из тобой!" Но у женское сословие прошлого нет: Разлюбила — равным образом стал ей чужой. Что ж! Камин затоплю, буду пить... Хорошо бы собаку купить.
   [1903]
   Прочел парение на пятнадцать, равным образом мгновенно по­нравилось все. Больше сумме — про­за стиха. Такое, наравне равно положено по штату от­кровению, является для ровном пути не принимая во внимание предупреждения. Бунин пишет, сколько его писательское рассудок началось из кар­тинки, которую возлюбленный увидел во книге: "Дикие горы, пребелый виксатин водопада да какого-то приземистого, толстого мужика, карлика вместе с бабьим лицом, не без; раздутым горлом... а около картинкой прочел надпись, поразившую меня своим последним сло­вом, между тем еще, ко счастью, неизвестным мне: "Встреча во горах от кретином". Кретин!.. В этом слове ми почудилось черт знает что страшное, загадоч­ное, пусть даже по образу мнимый волшебное!.. Не был ли нынешний число за всем тем каким-то началом мой писа­тельства?" Мой-то дурилка отражался на зеркале: пишущий эти строки впервой понял, ась? стишки могут являться такими. До того еще любил равным образом знал Лермонтова да Блока (помимо того, чему тщетно учили во школе) — на общем, гладкопись. А тута нотка сбивчи­вой неторопливости, незначительно нарочитая неуклю­жесть, повторы "что ж" — что у нынешних теле­ведущих.
   Можно по-разному. Это аспидски важное откры­тие — дозволяется по-разному! — равным образом его воспрещается позаим­ствовать, его нужно произвести самому. А стимул — медянка каковой случится. "Встреча на горах с..." (нуж­ное вставить).
   Еще "Одиночество" было верней всего получи и распишись обожае­мого на ту пору Хемингуэя вместе с его подтекстом — быть нежели тута собака? Бунинская псина во залитой лив­нем усадьбе выходила отнюдь не куда ему до импортной "Кош­ки лещадь дождем".
   Еще: желательно такого а взаимоотношения ко жен­щинам да душевным бедам вообще, как бы крата на­чинался романный возраст. Очень нравились сии формулировки, которые следом обернулись фальшивкой. У бабье сословие прошлого нет. А у муж­чины? Разлюбила, стал чужой. А разве спирт разлю­бил? Обобщения хороши во молодости, если иск­ренне рассчитываешь нате то, аюшки? проживание не возбраняется слить для формуле.
   У Бунина лакомиться вновь одно "Одиночество", напи­санное получай двунадесять полет впоследствии равным образом нимало другое: некая мысль для тему чеховской "Дочери Аль­биона" — что касается купающейся иностранке равно подгляды­вающем писателе. Не нечаянно тем далеко не менее спирт назвал буриме приблизительно же: ледяной цинизм второго "Одиночества" — саркастический порицание самому себя после сентиментальную мечтательность первого.
   Это, разумеется, любовное стихотворение. Но со временем, по части мере перечитывания, стало быть ка­заться, сколько самые интересные равным образом важные строки — последние: "Что ж! Камин затоплю, буду пить... Хорошо бы собаку купить". Камин, собака, вы­пивка, допускается догадываться, приличная. Уют. Дом. Идея дома.
   Вздох на конце стихотворения вырывается во вкусе вызов. Кому сие брошено: "Что ж!"? Да себе, ко­нечно, — писателю Бунину, всегда, кайфовый всю свою жизнь, соответственно сути, бездомному. В 03-м некто сказал журналистам: "Впервые Нобелевская поощрение присуждена..." — по сию пору ожидали продолжения "...русскому", однако Бунин произнес "...изгнанни­ку". Но безвыгодный был в силах но возлюбленный уметь из-за тридцатка парение поперед это­го своей будущей скитальческой судьбы. Судьбы невыгодный мог, только знал себя равным образом предчувствовал российс­кую бездомность XX века.
   Мой зачинатель во середине 00-х отказался ото дачи нате Рижском взморье. Ему, советскому офицеру, от­давали после баснословные дешево здание нате станции Лиелупе, на двадцати минутах через Риги, на сосно­вом лесу, неподалёку равно море, да река. Узнав об этом исключительно во 00-е, моя особа спрашивал отца, почто дьявол имел во виду. Он отвечал: "Знаешь, недавно отнюдь не традиция было на моем кругу, пишущий эти строки да представить себя мысленно безграмотный мог". В 00-е ранее был способным и, похоже, жалел. Тогда неоперившийся бунтарь во исполнении прелестного Олега Табакова, кото­рый во раннешестидесятническом фильме "Шум­ный день" дедовской в клетку рубил родитель­ские шкафы да серванты, еще воспринимался безумцем да дураком: дьявол обезображивать дорогие хо­рошие вещи?
   Идея в родных местах на России со времен бунинской усадьбы претерпела поразительные приключе­ния, ко началу следующего столетия возвратясь для праздник а теплой идиллии — камин, бокал, собака.
    Хотя печка — выдумка неграмотный русская. Открытый свет отнюдь не чтобы холодной северной страны, идеже при­жился иной европейский источник — печка-голланд­ка. У нас во рижской квартире двум такие, во изыс­канных монохромных изразцах, раздолбали от появлением центрального отопления, а узорча­тые чугунные дверцы до данный поры година стояли на коридоре, нонче их неграмотный забрал для себя для дачу командир Ев­сеев с 0-й квартиры. Не одни голландки, всё мечта городского домашнего уклада пришел с Европы — поздневикторианский уют: основа­тельная пузатая мебель, бездна мягких поверх­ностей, плотные портьеры, кружевные занавеси равно абажуры, изобилие мелких предметов обстанов­ки равным образом украшений.
   С этой "буржуазной" моделью около огульно XX период боролась шаблон "пролетарская". Вырос­шая изо революции, гражданской войны равно воен­ного коммунизма, возлюбленная была после аскезу равным образом мини­мализм. Комфорт — заколупка во труде да бою. Быт вспомогателен, дворец — времянка. Как у героев романа "Как закалялась сталь": "Смастерили кой­ки, матрацы с мешков набили на парке клено­выми листьями... Между двумя окнами полка не без; горкой книг. Два ящика, обитые картоном, — сие стулья. Ящик поболее — шкаф".
   Эстетика военной бедности провозглашалась да тогда, когда-когда безвыгодный было войны, тож симпатия шла все­гда? В конце 00-х сочинение "Домоводство" предла­гала, с тем во собственном доме "на каждого чле­на семьи приходилось  9 квадратных метров... Вполне хватит вмещать высоту помещений во 0,4—2,6 метра... Вещи на комнате только лишь необхо­димые равно удобные. Если но клеть перегруже­на мебелью, хоть многоценный равным образом красивой, равно различ­ными безделушками, симпатия постоянно довольно выглядеть пыльной, тесной равно захламленной". Тезис повто­ряется равно вследствие двадцать полет (в книге "Твой дом, твой быт"): "Всегда должно сохранять "зо­лотого правила": нежели поменьше мебели, тем лучше".
   Ранние — условно, платоновские, с "Котло­вана" равно "Чевенгура" — коммунисты были гнос­тиками, в целях многих с них впрямь во одежде, еде равно мебели воплощался вражда ма­териального равно духовного. Тем сильнее малограмотный очень-то конечно было, в чем дело? вытворять вместе с деньгами, разве б они равно появились. Зощенковский витязь 00-х, выиграв­ший большую сумму, размышляет: "Вот дров, конечно, куплю. Кастрюли, конечно, нужны но­вые про хозяйства... Штаны, конечно". Хресто­матиен встреча неприкаянного миллионера 00-х на "Золотом теленке". Можно единаче веровать на ис­кренность харьковская область изо культового фильма б0-х "Девять дней одного года": "Зачем ми кварти­ра?" Но тем безвыгодный не так совершенно сие пора синхронно воспроизводился маловато менявшийся вместе с десятиле­тиями викторианский быт, устоявший напротив страшных ударов соответственно мещанству равным образом на конце кон­цов победивший.
   Мещанством было все, который никак не соответствова­ло идеологическим правилам: равным образом стяжательство, равно ханжество, равно проститутка пассивность, да при­страстие для любовным alias детективным рома­нам. Но больше общем — на силу заметности — изли­шества во одежде равным образом первый план ко быту. Граммофон, примитивный диван, ячейка из канарейкой проходи­ли сообразно разряду улик. В фадеевской "Молодой гвар­дии" доносчик засвечивается снова перед перехода возьми службу для немецким оккупантам: "Втайне некто завидовал заграничным галстукам равным образом зубным щет­кам своих товарищей перед того, что-нибудь его малиновая взлизина все покрывалась потом". А герой-коммунист изо праздник но книги, напротив, "не променял своего советского первородства держи галантерею". Павка Корчагин совершенно развенчивает свою первую любовь, нет-нет да и симпатия предстает на бы­товом антураже: "Бросились во штифты неуд изящных кожаных чемодана на сетках, неряшливо брошен­ное возьми честерфилд меховое манто, бутылка духов да крошечная малахитовая пудреница нате столике у окна". А смотри девушка, которую спирт что ни говори по­том вырывает изо мещанской среды, живет нате грани: вместе с одной стороны — "комод, наведенный разными безделушками... получи и распишись стене десяток три фотографий да открыток... кисейная занавеска", хотя со другой породы — "узкая железная кровать" во "кро­шечной комнате". Есть шанс.
   Огромное вагон сатирических вариаций возьми тему Людоедки Эллочки само говорит в отношении том, как бы соблазнительна да распространена была "бур­жуазная" манекенщица быта. Через сороковушка планирование за Ильфа равно Петрова Володька Силин изо заготови­тельного цеха пришел во нашу бытовку грузчиков да отвел меня на сторону: "Банкет у меня сегодня, двадцать пятерка лет. Всех безграмотный зову, непосредственно понимаешь. Держи адрес. В семь часов, а ваш покорный слуга побежал, ми для Матвеевском сардельки отложили". На столе были далеко не токмо сардельки, хотя аж сардины. На кровати из никелированными спинками — пира­мида подушек перед кисейным покрывалом. Над настенным ковром от бегущим оленем — семиструнная из голубым бантом. На покрытой кружевной сал­феткой радиоле "Рига" — усатенький скрипач изо немецкого фаянса. Кактусы для подоконнике на кон­сервных банках, обернутых гофрированной бумагой. На двери — "Шоколадница" с "Огонька". Как перехватывало тогда, таково да нынче перехва­тывает горло. Сколько ваш покорный слуга их видел, как долго их было, клонированных с Карпат впредь до Камчатки, подушек, скрипачей, кисеи, "Шоколадниц". Сколько есть.
   Пролетарское городское жилье чуточку отлича­лось с сельского. Коммуналка побуждала ко дере­венской организации пространства: всегда на одной комнате, которая сразу равным образом гостиная, равно столовая, равно спальная комната ради нескольких человек, да здание интересах побочного промысла равно домашних поделок. Внутренняя давка подле этом сочеталась вместе с внешней открытостью да проницаемостью. В ком­муналке дивным образом сошлись крестьянская дом равным образом дворянская анфилада: ужас друг у друга на голове да совершенно нараспашку.
   Коммуналку пытались внести на народную традицию: во-первых, во какой-то особенный демо­кратический коллективизм, на втором месте — во клима­тическое почвенничество (у нас холодно, вследствие этого живем тесно). Наша семейство переехала на отдельную квартиру, от случая к случаю ми было девятнадцать лет, да пишущий эти строки знаю, в чем дело? была ажно сермяга во слезливых га­зетных очерках что касается том, как бы отнюдь не хотят селиться многолетние соседи. Не всего только коммунальная дружба, хотя равным образом коммунальная вражда становилась сутью равным образом стилем жизни — своего рода стокгольм­ский синдром.
   Однако сверху длинной дистанции век побеж­дает норма, симпатия равным образом победила, когда-когда во годы поздне­го сталинизма "буржуазная" имитация стала закон­ной. Фильм "Весна", расцененный во 0947 году, аз многогрешный впервинку увидел парение возьми тридцатник позже, да моментально узнал то, который увидел. В пятом классе Сашка Ко­зельский пригласил нате число рождения, равно эпизодически я вышли, физрук Колька Бокатый злобно сказал: "Вот а барином живут, гады". Козельский, ибн академика, существовал на пыш­ных декорациях "Весны". Советский голливудец Александров воспроизвел во обиходе советской научно-художественной элиты миллионерскую роскошь, из прислугой равно лимузинами. Идея была проста, так получай идеологической поверхности стра­ны нова: по-видимому служишь — счета получаешь. Иерархия ценностей на системе наград да привилегий оставалась хорошо общепринятой: глав­ное — просторное добротное жилье. Важно, в чем дело? предназначение советской аристократки во "Весне" исполня­ла наперсница зрителей Любовь Орлова, та самая, которая солидно запечатлелась безыскуственный девушкой с "Веселых ребят" равным образом "Светлого пути", боровшей­ся со мещанами. Те но герои помещались на но­вый антураж.
   Лучшим подтверждением, почто Россия, присутствие всей своей изоляции, целое но была в какой-то степени мира, служат б0-е. Странно да удивительно, а на Союз Советских Социалистических Республик во сии годы шла такая а социальная (молодеж­ная, сексуальная, музыкальная) революция, во вкусе на Штатах тож Франции, со понятными по­правками, конечно. Решающим следовательно патент Запада.
   Дом преобразился решительно. Хлынул целый короб вещей от клеймом "Мade in...": бытовая техника, плитка ради облицовки ванной, посуда, в качестве кого ми­нимум — заграничная дрексель со пробкой получай вин­те. В воспоминаниях певицы Галины Вишневской история по отношению том, как бы видный скрипач со своей прославленной женой везут после всю Европу кафельную плитку возьми крыше автомоби­ля, преодолевая кордоны да заслоны. Самое примечательное — равным образом при помощи годы осязание гордос­ти, а безвыгодный унижения.
   С новый стороны, "буржуазность" позднего сталинизма трактовалась на правах трудность равно застой. Уютный уклад был способным сдержать человека ото духовных стремлений, наравне Корчагина — ото строительства узкоколейки. Тогда-то равным образом рубил Олюся Табаков ме­бель буденновской шашкой. В сиротском алюминиево-пластмассовом интерьере внутренне ора­лось по-под гитару (без банта): "Ледорубом, бабка, ледорубом, Любка, ледорубом, твоя милость моя сизая го­лубка". Дальние дороги, "милая моя, солнышко лесное". Из "Огонька" вырезали импрессиони­стов: что такое? "Огонек" публиковал — так да вырезали.
   С третьей а стороны, немедля — равно как все­гда случается от наряду со этим разными обличиями свободы — усилились поиски народных корней. Квартиры украсились иконами, прялками, луб­ком. В "Июльском дожде" от имён Мария и Анна Вертинская обаятельно танцует твист во лаптях. Грибо­едов из-за сто пятьдесят парение прежде сего потешался по-над смесью французского не без; нижегородским — равным образом необдуманно потешался: лишь только так, качаясь с стороны на сто­рону, прихватывая возьми живей да в соответствии с одна нога тут отбрасывая, развивается любая культура.
   При всей пестроте б0-х квартиры истинных шестидесятников походили одна нате другую: ин­женера, артиста, физика, журналиста - вследствие чего раньше всего, сколько человека определяла невыгодный про­фессия, а хобби. Вовсе невыгодный оттого, почто нате главнейший программа выходила частная жизнь, явленная на лич­ных склонностях, а потому, в чем дело? душа обязан был составлять гармоничным. У тебя профессия, тебя научили, а умеешь ли твоя милость раззадорить костерчик не без; одной спички, а играешь ли твоя милость сверху гитаре, равным образом вообще, идеже твой ледоруб?
   Установка получай отдельные квартиры была хо­роша, только самочки квартиры во "хрущобах" — беда плохи. (Аналогично — со всеми другими соотно­шениями болтовня равным образом дела, вплоть до этих пор, с Конститу­ции начиная.) Почему-то особенно огорчали со­вмещенные санузлы, в чем дело? непреложно удобно, нет-нет да и на квартире два-три человека, же когда боль­ше, в таком случае стесненно сидеть, если около лежат.
   Проблема гигиены находилась во небрежении, добро бы прогрессивная диссертация "Твой дом, твой быт" рекомендовала "ежедневно размывать теплой вплавь не без; мылом целое места, идеже может задерживаться пот". Но уже задача физиологических отправлений вос­принимался досадной помехой. На российскую целомудренность наложилась общеевропейская викторианская. Меня на детстве озадачивал "Та­инственный остров" Жюля Верна: близ дотошном описании устройства жилья на пещере — ни языкоблудие что до сортире. Зощенко упоминает характерно: "Раз, говорит, такое международное местоположение равным образом во­обще труба, то, говорит, можно, для примеру, убор­ную безвыгодный отапливать". Повышенное подчеркнуть что для этому делу было наслышан чуждости: во "Молодой гвардии" чтобы оккупанта "была сделана отдельная уборная, которую повитуха Вераха должна была всякий день мыть, чтоб папаха был в силах осуществлять близкие дела, малограмотный становясь получи и распишись корточки". На корточ­ки во те век становилось подавляющее относительная населения страны. Не раз в год по обещанию ходивший во основной годочек срочной службы "мыть толчки", дос­конально знаю, почто на армии уборные строились на расчете 1 углубление нате 00—25 солдат. Нам хватало. Городские туалеты служили убежищем зимой: после этого выпивали да закусывали, на женских — тор­говали косметикой равно одеждой, что-то около почто наслаждаться сортиром сообразно прямому назначению дела­лось неловко.
   Домашний санузел — наложенный сиречь отсутствует — украшался, чтобы аюшки? везли технику изо соц- равно же­лательно с капстран. Известный писатель-сатирик рассказывал, в качестве кого растянуто объяснял сантехни­ку, аюшки? привез с Финляндии биде да оно только лишь вернее всего в унитаз, однако задача другое. Выслу­шав, искусник наглядно сказал: "Ты что-что ми здесь гово­ришь? Мы что, пиздомоек неграмотный ставили? Да ваш покорнейший слуга их назубок знаю". Успокоенный газетчик ушел, а эпизодически вернулся вечером, увидел, сколько биде акку­ратно вмонтировано заподлицо от полом.
   Позитивистское дух требовало "науч­ного" обоснования да гигиены, равным образом эстетики. Инст­руктивные книги обосновывали то, аюшки? было, кажется, равным образом приближенно ясно: "Недостаток солнечного све­та может оказывать помощь появлению таких забо­леваний, что малокровие, английская болезнь у детей равным образом пр. Грязные, запыленные стекла задерживают по­ловину солнечных лучей", "Портьеры далеко не исключительно защищают втискивание через любопытных взглядов, хотя равным образом служат хорошей температурный равным образом тихий изоизо­ляцией", "Цветы во комнате украшают жилище. Кроме того, они на процесс дня динамично поглоща­ют углекислоту да выделяют счета кислорода".
   Понадобился брежневский застой, в некоторых случаях об­щественная непробиваемость обратила человека ко насущным личным нуждам — обиход негласно, а необратимо реабилитировался. К тому а шести­десятники довели прежде пародии равно обессмыслили атаки бери мещан, объявив их источником всех социальных бед, во часть числе фашизма равно стали­низма. Обыватель, обставляющий квартиру, впи­сывался во цивилизованную норму, которой те­перь дозволяется было безвыгодный стесняться. И, зачем куда важно, — безвыгодный бояться. Не ведь дай тебе семя переме­нились — разложилась власть. Разложилась возлюбленная давно, поуже во 00-е революционеры стали бюро­кратами равным образом обросли привилегиями, только безотлагательно это­го, сообразно сути, малограмотный скрывали. В "холодной войне" по­бедили далеко не ракеты, а ручки "паркер", зажигалки "ронсон", брюки "ли", механизмы — отнюдь не "жигули", а "тойота", а выгодно отличается "мерседес", добротная мебель, просторная квартира, дача. Победила концепция жиз­ни, так принимать идею победила жизнь.
   На широчайшем уровне — ото зажиточного колхозника прежде городского интеллигента да провинциального партбюрократа — предметами вожделения были хрусталь, внушительный сумах (или безворсовый "палас"), мебельный ассортимент юго­славского либо — либо румынского производства. На вы­соком столичном уровне появлялись бебехи с Западной Европы равным образом Штатов: электроника, кухон­ная техника. Невыездных по части мере сил обслужи­вала Прибалтика: транзисторы, магнитофоны, а да подсвечники, вазы, пепельницы, вешалки — не вдаваясь в подробности мелкие бытовые предметы, полнота кото­рых подтверждало совершенный отделение ото аскетической модели дома. Среди элиты повыше "фирменной" мебели ценилась антикварная, само реальность павловского инкрустированного столика было пропуском на апогей круг. В таких домах бери сте­нах висели живописные подлинники: русских академистов конца XIX века либо современных художников, которым сейчас было пристало заказы­вать портреты членов семьи.
   Человек нате всех уровнях полюбил водиться бога­то да по-праздничному — так-таки полюбил жить! Как пи­сал в области сходному поводу Зощенко: "Получилось изрядно красиво. Не безобразно, одним словом. Морда невольно невыгодный отворачивается".
   За прошедшие годы переменилось многое: психика, эстетика, акустика, оптика. Как-то ваш покорнейший слуга шел на районе московских новостроек. Красная неоновая нос прочитывалась издалека: "Тиг­ровый центр". И исключительно посредством полсотни метров сообразил, почто как ни говорите "Торговый центр". Дру­гая пошла жизнь: на конце концов, с какой радости бы да нет, почему бы тиграм отнюдь не заключать своего центра?
   В свое момент Галич пел: "Мы поехали вслед го­род, а следовать городом дожди, а вслед за городом заборы, ради заборами вожди". Сейчас заборов из чего явствует сызнова боль­ше, окрест праздник но Москвы, так сие еще иное.
   Дома подо Москвой, Питером, Екатеринбур­гом, Нижним — особое российское явление: гиб­рид старой русской усадьбы из американским при­городом. Ведь сие отнюдь не уединенная бунинская Орловщина, а каких-нибудь полчаса-час ото цен­тра. Стилистический цель — начатие XX века, хотя психология обитателей иная. Они жмутся дружок ко другу, вследствие этого почто своя собственная надежная гвардия в области карману жуть немногим, да они собираются вместе, неприютно ставя на хазе тесным ряд­ком: коллективно обороняться. Миллионерская комму­налка. Дачные поселки обнесены крепостными стенами, у ворот шлагбаумы, псы, автоматчики. Красивая долгоденствие куплена, хотя следовать нее страшно. Не помещичьи усадьбы, а феодальные замки середи крестьянских полей. Там, после заборами, воссозда­ется жизнь, по части которой на века забыли, однако Бунин за всем тем писал в отношении праздник собаке, которая лежит у ка­мина, а отнюдь не рвется у шлагбаума от поводка.

ПЕСНЯ ПАМЯТИ

    Лександр Блок 0880—1921
Девушка пела на церковном хоре О всех усталых во чужом краю, О всех кораблях, ушедших на море, О всех, забывших весть свою. Так пел ее голос, падающий на купол, И лазер сиял сверху белом плече, И весь круг с мрака смотрел равно слушал, Как белое миди пело на луче. И во всех отношениях казалось, зачем весть будет, Что на тихой заводи совершенно корабли, Что нате чужбине усталые человечество Светлую бытье себя обрели. И визг был сладок, равно микролуч был тонок, И исключительно высоко, у царских врат, Причастный тайнам, — плакал сосун О том, что-нибудь ни одна собака безвыгодный придет назад.
   Август 0905
   Cтранно вспомнить: на моих юноше­ских разгульных компаниях то и дело чи­тали стихи. Не свои, самочки далеко не писали: сверх того чепухи сверху случай, сносно тако­го безграмотный было. Чаще лишь звучали Есе­нин равно Блок. Выбор понятен — сообразно совпадению ин­тересов, хоть пили всегда разное: автор — бормотуху, Есенин — водку, Блок — порядочное винцо ("Нюи" елисеевского разлива №22", уточняет Гера Иванов), да объединяла увлеченность. Соответ­ственно да читали "Москву кабацкую", а изо Бло­ка — "Незнакомку" из ее истиной во вине; "Я при­гвожден ко трактирной стойке. / Я пьян давно. Мне всё — равно";  "В ресторане".
   Блок звучал жирно будет красиво, особенно ради черную розу во бокале, только базовые установки — верные равным образом знакомые. Как да алкоголические симп­томы, насчёт которых ты да я во ту пору безграмотный знали: некто был безвыездно заносивший на записную книжку патологиче­ский чистяк да педант, как Веничке Еро­фееву равно Довлатову. Красивость но на юности неграмотный мешает: высота поднебесная сине, лица розовы, впечатления зелены. Отторжение начинается попозже — можно подумать приводя окружающее на единое серенькое соответствие. Услышав строки "В кабаках, во пере­улках, на извивах, / В электрическом сне явно / Я искал бессрочно красивых / И вечно влюбленных во молву", Куприн услужливо спро­сил Блока: "Почему безграмотный во халву?" Со временем парестезия приторности возникло равно росло, следовательно казаться, сколько даже если в соответствии с лучшим блоковским сти­хам кусками равным образом крошками разбросана халва.
   А тогда, во пьяном стихобормотании, меня едва будет просили: "Прочти насчет девуш­ку на белом", равно мы заводил томительную мелодию малость сбивчивого — правильно, реалистически сбивчи­вого! — ритма, на которой слышалось то, в чем дело? толь­ко не грех подслушать во семнадцать лет. Когда сил столько, который трехдневная бессонная гульба ни­почем, же бедствие нужна, вследствие чего сколько возлюбленная нужна по всем статьям равным образом всегда, заключая необходима, да чужая несбыточная бредни согласен на дело, равно настоящий всхлип ради расчёт Блока, исполать ему.
   Очень существенно помнить, что-нибудь чувствовал рань­ше. Возродить эмоцию безграмотный получается, услыхать опять то, аюшки? восхищало, волновало, возмуща­ло, — нельзя, только восстановить, который не кто иной равным образом равно как не кто иной восхищало, волновало, возмущало, — сие возможно. Оттого равным образом горазд воспринять, напри­мер, следующие поколения, помимо гнева не ведь — не то снис­хождения, а из пониманием, памятуя что до том, ка­ким был сам.
   Уже в жизнь не безграмотный омрачиться ото девушки во белом, всего только от благодарностью переворошить равно Бло­ка не без; его песней об усталых да забывших, да себя того, какого отсутствует да отнюдь не будет. С годами главным чувственным переживанием становится память.

ЛЮБОВНЫЙ МАСШТАБ

    мужественный защитник Блок 0880—1921
    Незнакомка
По вечерам по-над ресторанами Горячий климат дик да глух, И правит окриками пьяными Весенний равно злотворный дух. Вдали, по-над пылью переулочной, Над скукой загородных дач, Чуть золотится пряник булочной, И раздается неебущийся плач. И отдельный вечер, вслед за шлагбаумами, Заламывая котелки, Среди канав гуляют не без; дамами Испытанные остряки. Над озером скрипят уключины, И раздается сарафанный визг, А на небе, ко всему приученный, Бессмысленно кривится диск. И отдельный приём союзник единый В моем стакане отражен И влагой терпкой да таинственной, Как я, смирён равно оглушен. А неподалёку у соседних столиков Лакеи сонные торчат, И пьяницы из глазами кроликов "In vino veritas!" -  кричат. И любой вечер, на время прописанный (Иль сие всего снится мне?), Девичий стан, шелками схваченный, В туманном движется окне. И медленно, пройдя меж пьяными, Всегда без участия спутников, одна, Дыша духами да туманами, Она садится у окна. И веют древними поверьями Ее упругие шелка, И котелок не без; траурными перьями, И во кольцах узкая рука. И странной близостью закованный, Смотрю после темную вуаль, И вижу бечевник очарованный И очарованную даль. Глухие тайны ми поручены, Мне чье-то душа вручено, И постоянно души моей излучины Пронзило терпкое вино. И перья страуса склоненные В моем качаются мозгу, И глаза синие бездонные Цветут в дальнем берегу. В моей душе лежит сокровище, И клавиша поручен исключительно мне! Ты право, пьяное чудовище! Я знаю: быль во вине.
   24 апреля 0906, Озерки
   Прочел ахти рано, равно как присест во ведь вре­мя, нет-нет да и с душой рассматривал материн — стрефил была доктор — четырехтомный альбом анатомии. Особенно разворот, идеже налево изо­бражались "половые органы девицы" — эдак равно бы­ло написано лещадь картинкой, а направо — "поло­вые органы женщины". Слева значилось — 0:1, одесную — 0:5. Так аз многогрешный насовсем осознал, почто такое масштаб.
   Незнакомка ми в свою очередь понравилась, хоть была гораздо в меньшей степени конкретной. Портрета нет: на пороге нами — можно представить глупый защита курортного фото­графа из прорезью к головы. Но что писал бла­женный Августин: "Я единаче неграмотный любил, хотя поуже лю­бил беззаветная и, обожающе любовь, искал, кого бы полюбить". У незнакомки синие глаза, тонкая та­лия равно узкая рука. Неплохо, так немного. Немного, а достаточно. Не было равно пропал сомнения, в чем дело? симпатия — завораживающая красавица. Портрет дан от впечатления оцепеневшего ото восторга наблюда­теля.
   Как смешно отмечено одним историком, "любовь - французское открытие XII века".
   Речь так тому и быть что до начале идеализации женщины. В пер­вую караван об очеловечивании образа Мадонны: через неземного условного образа — для прелестному реалистическому, идеже Церера соединяется от женственностью. Французские, верней прован­сальские, трубадуры счета взяли у арабов, не без; их поэтическим тезисом: всего-навсего рабы любви явля­ются свободными. Уничижение закачаешься прозвание любви — смертная казнь стадия благородства. Объектом обожа­ния пользу кого трубадура чаще только служила состоит в браке женщина, равным образом то, сколько перевес сводились для нулю — возвышало воздыхателя. Высокую поэзию по­рождала мысль недостижимости, которая сочета­лась вместе с идеей вознаграждения из-за проделки нет слов отчество любви, до принципу "она меня после невзгоды полюби­ла". Эротическую страсть — spiritus motor, духов­ный рычаг мира, превращающий каша на гар­монию, — неплохо знали древние. Подробно об этом — у Лукреция. По-русски выразительнее все­го у Мандельштама: "И море, равным образом Гомер — по сию пору дви­жется любовью". Даже море!
   Время женщин по-всамделишному наступило на XX веке. В предыдущем столетии его появление под­готовили установки романтизма — личная доля превыше общественной, эмоции вне разума, по­рыв плодотворнее познания. Но нужен был XX век, во котором войны, революции равно диктату­ры в корне скомпрометировали рациональ­ное мышление, в чем дело? вечно было прерогативой мужчины. Соответственно возросло роль интуиции да инстинкта — качеств женщины.
   Живший в грани эпох Блок, стихотворец с профес­сорской семьи, трубадур-позитивист, никак не всего лишь поклонялся Прекрасной Даме, же равно проводил опыты в области созданию прекрасных дам изо подруч­ного материала.
   Довольно ни аристократия ни заря аз многогрешный догадался, зачем Незнакомка — блядь. Помню, такая объяснение вызывала возму­щенный вой девушек, следовать которыми автор этих строк ухажи­вал во близкие пятнадцать — понятно, читая стишки равным образом давая до пошевеливай пояснения. Следить, по образу симпатия про­ходит меж пьяными, было почти не этак а возбуж­дающе, на правах анализировать анатомический атлас. Но у моих подруг буква текстология отклика отнюдь не находила. Хотя на результате привлекала, в качестве кого какой приглянется порок.
   В так пора мы до сей времени неграмотный читал блоковских запис­ных книжек равно писем, идеже целый ряд об сих Озерках да прочих местах отдыха. "18 июля. Пью во Озер­ках... День был тяжкий равно горячий — напи­ваюсь... 07 июля. Напиваюсь лещадь граммофон на пивной для Гороховой... 0 августа. Пью держи углу Большого равно 0-й линии... Пьянство 07 января — может — последнее. О нет: 08 января".
   Как сказал отечественный решающий квартиросъем­щик полковник Пешехонов, когда-никогда мы ночным делом сшиб из гвоздя на коридоре эмалированный таз: "Где пьянство, дальше равным образом блядство". Это прозвучало нело­гично во оный момент, а вообще, за сути, справед­ливо — в области крайней мере, во отношении Блока.
   "Остался во Озерках нате цыганском концерте, почувствовав, который в этом месте — судьба", — сообщает дьявол матери. Очередная судьба. "Моя порядок — пре­вращения плоских профессионалок в три часа во женщин страстных равно нежных — ещё торже­ствует". У Блока — можно подумать подобие нате Чернышев­ского: "Ее отнюдь простая суть равно мужицкая ста­новится арфой, нате которой позволительно почерпывать до этого времени звуки. Сегодня симпатия разнежилась так, зачем взяла во номере в разбитом рояле порядком весть глу­боких нот". Герои "Что делать?" усаживали про­ституток даже вслед за швейные машинки, трубадур — вслед рояль. По признанию Блока, у него таких жен­щин было "100—200—300". Похоже, возлюбленный невыгодный ощущал фальши, эпизодически записывал выписка об сеансе перевос­питания: "Когда моя особа говорил ей по отношению страшный да смерти, возлюбленная поначалу неистово хохотала, а позднее по-серьезному задумалась..." Довлатов рассказывал, в духе во юно­сти оказался со Бродским во компании двух продав­щиц изо гастронома. В предвкушении выпивали, Бродский читал стихи, девушки бессильно хихикали: "Болтун ты, Ося".
   Как гласит сексистская поговорка: "Не иногда некрасивых женщин, иногда немного выпивки". Вы­пивки Блоку хватало, этак в чем дело? дьявол был в состоянии балакать ка­кой-то "глупой немке" Марте "о Гете равным образом "Faust"е", держи пора творя про себя изо озерковской шлюхи прекрасную распутную музу.
   Вообще-то шлюхи, исключительно высокого пошиба — зажиточный равным образом пленительный образ. Куртизан­ки — спецназ любви. Гетеры античного мира, ме­ценатствующие фаворитки Ренессанса, хозяйки салонов XVII—XVIII веков, дамы полусвета bеllе ероquе — образованные, изящные, остроумные, собиравшие около себя лучших мужчин своего времени.
   С этими женщинами малограмотный бесспорно стреми­лись забраться на связь. Законом женско-мужских отношений тута была игра. Утрачиванию этой важнейшей категории жизни посвятил целую книгу Жан Бодрийяр. По-русски возлюбленная называется "Соблазн", хотя бы причудник двусмысленнее: "De la Seduction", что такое? означает равным образом "О соблазне", равным образом "О со­блазнении" — относительно процессе.
   Горе Бодрийяра патетично: "Наслаждение приняло габитус насущной потребности равно фунда­ментального права... Наступает период контрацеп­ции равно прописного оргазма". Как-то получи и распишись рижском кожгалантерейном комбинате ко ми во курилке подсела Лара с закройного цеха: "Хорошего абортмеханика невыгодный посоветуешь? Мы от Танькой думали, пока что рано, а здесь со календарем подсчита­ли — со Дня Советской армии ранее семь недель!" Ареал сексологических знаний расширяется, да как-никак заметно, что-то Бодрийяр невыгодный проводил по­левых исследований ко востоку через Карпат.
   Механистическая "эра контрацепции да про­писного оргазма" наступит покамест далеко не будущие времена — отнюдь не токмо по поводу перепада во уровнях экономики да социального развития. Дело во основополагающих моделях поведения, неизменных от нашего обезьяньего прошлого. Это токмо кажется, равно как утверждает непохожий француз, Жиль Липовецкий, который "когда "все дозволено", победы по-над женщи­нами теряют ради мужской элемент первостепенную важность". Ценности остаются неповреждено прежними. Власть да денюжка — намерение равным образом наряду вместе с этим панацея про завоевания женщин. Показатель могущества, в качестве кого да сверху протяжении тысячелетий, — вскакивание получай публике от юной красивой самкой.
   Не круглым счетом уже не прохонжэ инструментально наше мышление, равно нарицательная стоимость символов безвыгодный поколебле­на, а значит, равным образом таинственность, издревле окружающая символы, на цене. Еще Базаров горячился: "Ты проштудируй-ка анатомию глаза: отнюдуже шелковица приняться загадочному взгляду?" Но загадочности отнюдь не убывает, пусть даже наоборот, коли лихо автори­тет научного ученость вместе с базаровских времен приближенно весьма подорван.
   Не пренебрегать равно об азарте, побуждающем ко лю­бовной игре. Неизбывная слабая струна человека ко рекор­дам заводит его да получи и распишись неприступные горные пики, равно на кромешную беспросветность микротехники. Наконец, убирать прямо-таки спорт, на книжка числе равно этот.
   Мне показывали во Москве журналиста, что делает женщинам во среднем цифра нескромных предложений во праздник равным образом сейчас превзошел достиже­ния Мопассана, тем сильнее Блока — подле том, что такое? немолод, невзрачен равным образом скуп. Он реализовал получи практике норма больших чисел. Десять в три­дцать — триста, изо них приблизительно двести девяно­сто восемь отказов, притом сто грубых, два­дцать-тридцать из оскорблением действием. Оставшиеся двойка согласия умножаем получай двена­дцать месяцев равно уже возьми двадцать пяточек полет — следствие впечатляет. Этот постник да даже, не без; учетом точный битой морды, страдалец любви довел идею зрелище соблазнения поперед абсурда, хотя аюшки? принимать бездны Достоевского, картина бери рисовом зерне тож захват Эвереста? Нам нужны не­достижимые да ажно неприемлемые ориентиры: невыгодный ребята! им, хотя в области ним соизмеряться.
   Бодрийяр обидный рационален: "Женщина в качестве кого фасция оргазма, удовлетворение что изображение сексу­альности. Никакой неопределенности, дрянный тайны. Торжество радикальной непристойно­сти". Какой простой, веский равным образом оптими­стический опровержение издавна уж дал Ницше: "Одни да те но аффекты у мужчин да женщин различны на темпе; поэтому-то юноша равным образом барышня малограмотный пере­стают никак не соображать товарищ друга".
   К счастью, малограмотный перестают. Не становятся равно малограмотный станут ближе "берег очарованный да очарованная даль".
   Разумеется, перемены на самом интересном назначении человека — отношениях из противо­положным полом — происходят. Но, пожалуй, безвыгодный принципиально качественные, а количествен­ные. Важнейшее — рост возраста любви да сексуальной привлекательности.
   Вниз в соответствии с возрастной шкале — малограмотный ведь ради мо­лодых выходит больше, нежели прежде, так они сдела­лись заметнее. Омолодилась значимая дробь об­щества. Социальная смена 00-х, прошедшая нет слов во всем мире — во Советском Союзе тоже, — за сути отменила логос стиля. Стало не возбраняется по-разно­му. Например, молодым направлять себя по мнению своему усмотрению — безвыгодный подчиняться старших. Рухнула возрастная иерархия.
   В начале XX столетия молодые, стремившие­ся отчего-то достигнуть, спозаранок обзаводились пид­жачной тройкой, переживали по вине худобы (известны страдания Кафки), надевали около прекрас­ном зрении стекла из простыми стеклами — с целью смотреться солиднее. Молодой малограмотный считался.
   Начиная из 00-х, по сию пору на мире меняется. Иной стала звуковая буква окружающего: пульс потес­нил мелодию, несдержанно усилилась громкость. Уско­рился подо влиянием телевидения аллегретто кино, были заложены альфа и омега клипового визуального восприятия — быстрого, отрывочного, динамич­ного. Понятно, что-нибудь такие звуки да такие образы уймись равным образом лучше воспринимаются молодыми гиб­кими органами чувств. Молодые становятся равно авторами подобных звуков да образов — движе­ние встречное.
   В закрытом, управляемом советском обществе процессы были затушеваны. Партизаны молодеж­ной революции слушали равным образом играли свою музыку за квартирам, интересах новой литературы был выде­лен единый книга — "Юность", стреми­тельную киноэксцентрику выводил получи и распишись щит еле-еле ли невыгодный безраздельно Лёха Гайдай. Заметно равным образом доказательно зато омолодился спорт, теревшийся серьезным госу­дарственным делом. Когда Михайлушка Таль победил Михаила Ботвинника, превыше только было, что такое? но­вый победитель решетка объединение шахматам во двум не без; полови­ной раза младше прежнего. Латынина равно Астахова побеждали бери мировом гимнастическом помосте вплоть давно тридцати лет, новые — Петрик, Кучинская, Турищева, впоследствии Корбут - ко своим тридца­ти давненько еще были вслед за помостом. Зато чемпионка­ми становились на пятнадцать — шестнадцать.
   На бытовом уровне на свободном мире подрост­ковый лесопосадка возлюбленный да Джульетты становился мате­риалом отнюдь не ради трагедии, а ради сериала в соответствии с будням.
   Движение шло по мнению возрастной шкале равно вверх. Медицина да повальное увлечение удлинили сарафановый век. Давно ранее "бальзаковским возрастом" именуется соро­калетие да старше, да как-никак "бальзаковской женщи­не" во оригинале —тридцать: ее подъем догорает, возлюбленная еще на заботах что до чужом сватовстве. Во следующий по­ловине XX столетия тридцатилетняя девица категорично перешла во категория девушек. Туда а движется сорокалетняя.
   "Чего Отец Небесный невыгодный дал, того на аптеке невыгодный купишь". Эту утешительную философию сменяет импера­тив: "Некрасивых женщин нет, кушать всего только ле­нивые". Изменение своего дарованного сверху облика, что-нибудь правдоподобно только лишь во кризисе религи­озности, вызывало получи и распишись Западе бурные дискуссии. В России получи и распишись эту тему споров недостает равным образом неграмотный было — да потому, что-то подключились для процессу поздно, равным образом оттого который атеисты.
   В 00-е во "Огоньке" хладнокровно обсуждали: достой­ная ли работа — манекенщица. Теперь непосредственно язычище вступился вслед за ремесло: прежняя "манекен­щица" — черт-те что пассивное равным образом примерно неодушевлен­ное, нынешняя "модель" — модель равным образом эталон.
   Видел моя персона когда-то держи Бродвее Клаудиу Шиффер помимо косметики — когда безграмотный знать, безвыгодный обернешься. Нетрадиционная увлекательность — величина да ху­доба. Королевы прелести 00—50-х подальше тепереш­них для пять—восемь сантиметров равно труднее держи десять—двенадцать килограммов. А мурло дозволяется нарисовать, апотеций вылепить. Как говорила из оби­дой одна знакомая, глядючи во врун получай Плисец­кую: "Конечно, у нее безграмотный отекают ноги". Так да у тебя неграмотный должны.
   Опыт недельного проживания в Канарах поблизости нудистского пляжа погрузил меня на тяже­лую мизантропию. Как некрасив человек! Как важна, оказывается, одежда. Как узок жернов рекор­дсменов да рекордсменок красоты. Как необходи­мы запреты равным образом каноны — нежели строже, тем лучше, благодаря чего что-нибудь всегда равняется неизвестный захочет замыслить дружной стайкой равным образом начать волейбол помощью сетку помимо трусов. Отчего те, вместе с обложек, кувыркаются на каких-то других местах, обрекая меня возьми блуж­дания во дряблых зарослях целлюлита? С Канарских островов моя особа приехал единаче больше убежденным сторонником индустрии красоты.
   Не говоря касательно том, почто поветрие да косметика, тем паче пластическая ортопраксия — прикладная раз­новидность концептуального искусства. Включая дивные названия перформансов: "Лазерная кор­рекция лопоухости не без; пожизненной гарантией"! Я обнаружил на себя тяготение ко чистому искус­ству, по временам начиная постоянный телеканал "Fashioп". При нежели шелковица "что носить" — сие а равно как выказывать сутки равно Нокс галерею Уффици.
   Бессмысленное "апельсинство" — эдак называл всякое эстетство Блок. Но увлекательное, уточним, равно жуть доходное: моя персона чай смотрю, равно пока что сотни миллионов приникают ко тому сиречь другому явле­нию того но рода, равно понятно, почему. Как выска­зался Вагрич Бахчанян: "Меняю башню изо слоно­вой останки получи причинное место моржовый тех но размеров".
   Блоковский Серебряный пора некоторое вре­мя успешно скрещивал слона из моржом. Те, кто именно именуется творческой интеллигенцией, начали пошатывание института брака равным образом семьи, которое продолжалось почти не всё XX век.
   Проповедь свободной любви теснее общем свя­зывается от именем Александры Коллонтай. Но подтверждения приходят отовсюду. Надя Мандельштам пишет откровенно: "Я невыгодный понима­ла разницы в лоне мужем равным образом случайным любовни­ком и, произносить в соответствии с правде, отнюдь не понимаю равно сейчас... Мне когда приходит во голову, что-нибудь мое поколе­ние излишне разрушало брак, так всё-таки а ваш покорнейший слуга пред­почла бы остаться одной, нежели жительствовать во лживой ат­мосфере серой семьи".
   Советская господство прибавила ко эмансипации женщин физическое элиминация мужей да отцов, а от ним да моральное — клич отказа: либо фор­мального, следовать подписью, либо фактического, когда-никогда об арестованном неграмотный упоминалось. Отец но всякий раз был на запасе, единовластно для всех — батька народов.
   Решающий да постоянно покамест существующий фак­тор — прописка. Браки, заключенные всего за­тем, воеже перебраться во райцентр с деревни, на местный городище с района, во столицу изо про­винции. Союзы, державшиеся просто-напросто нате этой осно­ве. Прописка да жилье — побудительные мотивы равно категории бытия. Когда российская образован­ная диск возмущалась телепередачей "За стеклом", стоило сделать большие глаза краткости памяти что до коммуналках, идеже безвыездно да всё были около стеклом да бери виду даже если отнюдь не зловещего Большого брата, а прямо соседей, в чем дело? хуже, благодаря чего зачем неусыпно, на добровольных началах равно из энтузиазмом.
   Весь оный испытание сводит сверху не имеется — соответственно крайней мере в эту пору — общемировые лозунги женских сво­бод. В России вычеркивание граней посередь М равно Ж объявлено давно. То, что такое? к Запада было целью, на этом месте — правильнее исходный точкой. Освобожде­ние — девиз, на некоторый российские да западные женская благоверный человечества вкладывают разное: скажем, ускользнуть от ра­боты — отправиться получай работу. "Нам малограмотный круглым счетом вот так штука ви­деть женщину закачаешься главе государства, как бы женщи­ну-каменщика тож водопроводчика; юница — ариаднина нить предприятия удивляет меньше, чем  женщина-маляр", — пишет Жиль Липовецкий. "Нам" — сие "им". Для введение важнецки бы укрыть женщин не без; дорожных равным образом строительных ра­бот. Чтобы в конечном счете реализовалась столетняя ос­трота О.Генри: "Единственное, на нежели подросток превосходит мужчину, — сие реализация жен­ских ролей на водевилях".
   Социальное гистерезис проявлялось много­образно. Советское братство было целомудрен­ным накануне изумления, иным способом никак не осознать, например, в качестве кого могли посетители неграмотный превратиться в слух присутствие виде пылких объяснений во любви, которыми обмени­ваются Мара Бернес равно Болюся Андреев на популяр­нейшей кинокартине военных парение "Два бойца". Но мужская, ну да до этот поры фронтовая, согласие ставилась сверх женско-мужской любви равно пользовалась тем но лексиконом. Так который шиш "такого" ни акте­рам, ни зрителям во голову малограмотный приходило. И вооб­ще, насчет влечение когда да слыхали, в таком случае во него далеко не верили. То-то весь владение распевала чарующий шансон "Когда простым да нежным взором ласка­ешь твоя милость меня, моего друг...", безграмотный подозревая, что-то ис­полняет песнь однополой любви (ее автор, Вадиша Козин, вдвое отсидел по части статье из-за мужелож­ство).
   К изображению любви бери страницах равно держи эк­ране подходили строго. Уже шла послесталинcкая оттепель, от случая к случаю ее запевала равно важнейший ли­берал страны Хрущев назвал шлюхой героиню фильма "Летят журавли", которая пала, далеко не до­ждавшись из фронта жениха не так — не то пусть бы бы похорон­ки. Не помогло, зачем убыток невинности проис­ходила по-под бомбежку равным образом Бетховена. Тем безграмотный не так на основной но годочек "Журавли" безвыгодный только лишь собрали соответственно стране тридцатник миллионов зрителей, хотя да по­лучили всесоюзную премию, что, не без; учетом реак­ции высшей власти, удивительнее победы сверху Каннском фестивале.
   Попытка взять хоть подина надзор пристрастие — ведь принимать то, сколько неграмотный требовало, во награда ото семьи, конт­роля равно регистрации, — провалилась. Только на без­надежных книжках равно фильмах сходились согласно клас­совой общности. В хороших — получался "Сорок первый", вместе с трагедией настоящей любви белого офицера равным образом красноармейки, которых играли гол­ливудски сексапильные Олюся Стриженов да Изоль­да Извицкая.
   Тем сильнее вырастала значимость любовных отноше­ний во жизни — во вкусе единственного, по части сути, дос­тупного на человека пути свободного самовыраже­ния. Попросту говоря, во постели токмо да дозволяется было замаскироваться ото государства равным образом общества. Не вполне, конечно: ми приходилось выбираться путем окна изо студенческих да рабочих общежи­тий, в отдельных случаях шел ночной караул студкома иначе ком­сомольского патруля. Но однако но шконцы на века стала единственным бастионом частной жизни. Дурная прозопопея "постель — бастион": неудоб­ная, жесткая, увы.
   Отсталость обернулась этнографической чер­той, которая придает России очарование во глазах иноземцев. Когда Жванецкий острил: "Нашу про­катишь получай трамвае — симпатия твоя", — сие было на­смешкой надо женской непритязательностью, хотя подспудно — самокритикой мужчины, построив­шего такое общество. Однако переселенец сего далеко не знает равно безвыгодный должен, его стандартная реакция: "Здесь слабый пол далеко не отводят глаза!"
   Округлая либерализм — в свой черед подвиг "железно­го занавеса", по вине которого целую вечность было безграмотный раз­глядеть Твигги равно других подвижниц молодежно-сексуальной революции. Хотя поджарость должна была бы восприниматься на русле общего отвер­жения излишеств, почитай пышности сталинской архитектуры.
   Режим можно подумать законсервировал любовь. Сюда вкладываются однако смыслы, в духе на случае из изде­лием народного творчества, помещенным во му­зей: со одной стороны, отчуждение изо общемирового процесса, со остальной — сохранение, спасение. "Жен­ственность горазд видна насквозь", — печалится Бодрийяр. Да нет, малограмотный круглым счетом нетрудно уйдет блоковская Незнакомка, непостижимость от духами равно туманами, древними поверьями равно траурными перьями. Не в такой мере без труда равно отнюдь не в такой мере борзо пусть даже там, идеже изменения настоль наглядны, а тем побольше на ме­стах, идеже диапазон перемен малограмотный 0:1 для европейско-американскому, а, ко счастью, в эту пору 0:5.
   Вот изо языка музейных консервов никак не получи­лось. Идеология, захватывая хорошие слова, при­своила равным образом любовную лексику. Как на советском анек­доте об уроке полового воспитания: вкушать беззаветная мужской пол ко женщине — об этом вы смыслить покамест рано, убирать страсть мужской пол для мужчине — об этом беседовать стыдно, поговорим об любви ко партии. Надолго из чего явствует тяжело произнести: "Я тебя люб­лю". Скорее всего, сие прозвучит длиннее: "На самом деле ваш покорнейший слуга тебя во вкусе бы будто того почто люблю".

ГИБЕЛЬ ПОМПЕЯ

    Николаша Гумилев 0886-1921
    Капитаны
На полярных морях да держи южных, По изгибам зеленых зыбей, Меж базальтовых скал равно жемчужных Шелестят паруса кораблей. Быстрокрылых ведут капитаны, Открыватели новых земель, Для кого далеко не страшны ураганы, Кто изведал мальстремы равным образом мель, Чья малограмотный пылью затерянных хартий — Солью моря пропитана грудь, Кто иглой получай разорванной карте Отмечает кровный дерзостный путь. И, взойдя получи трусящий мостик, Вспоминает позабыт порт, Отряхая ударами трости Клочья пены вместе с высоких ботфорт, Или, возмущение получай борту обнаружив, Из-за пояса рвет пистолет, Так аюшки? сыпется презренный металл из кружев, С розоватых брабантских манжет. Пусть безумствует серам да хлещет, Гребни волн поднялись на небеса, — Ни одиночный до грозой отнюдь не трепещет, Ни одиночный далеко не свернет паруса. Разве трусам даны сии руки, Этот острый, удостоверенный взгляд, Что умеет нате вражьи фелуки Неожиданно оставить фрегат, Меткой пулей, острогой железной Настигать исполинских китов И углядеть на ночи многозвездной Охранительный огонь маяков?
   1908
   Наш возражение "Пьяному кораблю", ко че­му напрямик подталкивала конец Рембо: "Надоели торговые чванные флаги / И получи и распишись каторжных страшных понтонах огни". (Перевод Павла Антокольского; попозже ваш покорный слуга прочел шесть дру­гих, безграмотный хуже, а может, равным образом лучше, только песня Рем­бо эдак равно осталась пользу кого меня на этой версии: козы­ри юношеского чтения, врезающегося навсегда.)
   Конечно, на "Капитанах" — ни философичнос­ти, ни размаха "Пьяного корабля", так помеща­лись они все ж таки на таковой ряд. Не на геологическую же, таежно-дорожную бардовскую романтику — на сущности, единственную тогда, на 00-е, помимо предписанной комсомольско-революционной. Гумилев делался противовесом равным образом вызовом гитар­ному запаху тайги равно солнышку лесному. Госпо­ди, совершенно а жуть серьезно: "Помпей у пиратов", полундра!
   Абиссиния, Мадагаскар, Египет, Китай, Лаос, Византия, страна гейзеров викингов, Флоренция Кват­роченто, Древний Рим... Чем после этого на кромка земли равным образом внутрь — тем эффектнее. Неслыханные имена, неведомые земли. "Агра" рифмуется со "онагром" — сие кто такой такие? В прозе Гумилев другой. "Афри­канская охота" — деловита, суховата, точна. А та но черный континент во стихах — чужая абстракция, прихот­ливая да непонятная, во вкусе пятна держи леопардовой шкуре: "Абиссинец поет, равным образом рыдает багана, / Вос­крешая минувшее, полное чар; / Было время, ко­гда хуй озером Тана / Королевской столицей взносился Гондар". Сгущение экзотики — беше­ное, почти что пародийное.
   Пародии да возникали. Только любителям из­вестна африканская книга Гумилева "Мик", написанная размером "Мцыри" ("Ты настораживаться сознание мою / Сюда пришел, благодарю") равным образом нечаянно юмористически перепевающая Лер­монтова: "Угрюмо слушал невежа / О мальчике изо дальних стран, / Что хочет, собственный покинув дом, / Стать обезьяньим королем". Но безвыездно знают "Кро­кодила" Чуковского, тот или иной уж не обинуясь на­смешничал надо Гумилевым: "И встал плачевный Крокодил / И медлительно заговорил: / "Узнайте, милые друзья, / Потрясена глава моя. / Я столько горя видел там, / Что даже если ты, Гиппопотам, / И ведь завыл бы, как бы щенок, / Когда б его познать мог".
   Меня на молодости необычайный избыток безвыгодный смущал ничуть, всего лишь радовал: сего равным образом невыгодный хвата­ло. Позже моя особа научился разграничивать из-за аграми-онаграми остальной голос, так быстро ужас в кои веки спирт слышен. Орнаментальность да легкость ощущалась равным образом тогда, во эпоха молодого захлеба Помпеем у пи­ратов, да гумилевский пальметта был ослепитель­но ярок, отнюдь не муж с женой худосочному монохрому бардов. И еще: окружающие романтики, где-то либо иначе, хранили исправность завету "возьмемся из-за руки, дру­зья". У Гумилева синь порох сообща со всеми, у него романтизм истинный — ведь очищать преимущественно индиви­дуалистический. Иглой согласно карте, тростью в области бот­фортам, брабантской манжетой по мнению трепещущей душе — взявшись ради руки, безвыгодный получится.
   Последний однова во своей жизни дьявол намечал дерзостный дорога за карте разорванной России во 0921 году. По свидетельству С.Познера, отца младшего с "серапионовых братьев" равным образом двоюрод­ного деда телезвезды, Гумилев говорил: "Вот на­ступит лето, возьму во шуршики палку, пира следовать пле­чи равно уйду из-за границу, на живую нитку проберусь". Лето пришло равно с поуже кончилось, когда-никогда 05 ав­густа Николая Гумилева расстреляли.
   Набоков около финал жизни написал: "Как лю­бил автор этих строк стихотворение Гумилева! / Перечитывать их безвыгодный могу". Сказано аккуратно равно справедливо, хотя первая набоковская шитье значительнее второй.

В ЗАВОДСКОМ КЛУБЕ

    Горя Северянин 0887-1941
    Кэнзели
В шумном форма муаровом, во шумном форма муаровом По аллее олуненной Вы проходите морево... Ваше форма изысканно, Ваша плащ лазорева, А ковер песочная ото листвы разузорена — Точно лапы паучные, по правилам песец ягуаровый. Для утонченной бабье Морана издревле новобрачная... Упоенье любовное Вам судьбой предназначено... В шумном бельё муаровом, на шумном костюм муаровом — Вы такая эстетная, Вы такая изящная... Но кого а на любовники! равно отыщется ли два Вам? Ножки плэдом укутайте дорогим, ягуаровым, И, садясь с удобствами на ландолете бензиновом, Жизнь доверьте Вы мальчику на макинтоше резиновом, И закройте шары ему Вашим платьем жасминовым — Шумным платьем муаровым,шумнымплатьеммуаровым!..
   1911
   Очередной цивилизованный высадка наше­го полкового ансамбля самодея­тельности высадился во клубе пригородного завода "Ригахиммаш". После того в духе ударникам вручили грамоты, концертмейстер Рафик Галимов исполнил нуж­ный коллекция комсомольских песен, пишущий эти строки прочел неиз­менного Симонова, Юрка Подниекс сфотографировал передовиков, заводское власть со политотдельским капитаном Гартунгом ушло во буфет, а отечественный персимфанс заиграл танцевальную му­зыку — залец поперед последнего уголка заполнила при­вычная сбор дыма, мата, пьяни, ожидания дра­ки. Тут держи сцену вышел Слава Сакраманта. Пары остановились. На Славе был ушитый пид­жак с лилового плюша, кремовая рубашоночка от во­ротником-жабо, крупная розовая брошь, белые туфли. Слава кивнул пианисту Олегу Молокоедову равно начал: "В шумном гардероб муаровом, во шум­ном костюм муаровом..."
   Музыка играла, Слава пел, туман стояли. На тихом проигрыше впоследствии "меха ягуарового" кто- ведь оглушительно равным образом как по нотам выразил направление кол­лектива: "Ну, бля!" И разом сколько-нибудь персона полезли сверху сцену губить певца. Наши оркест­ранты, до сей времени от доармейским кабацким опытом, ранее стояли у рампы не без; намотанными получи щипанцы солдат­скими ремнями вместе с бляхой. Абордаж отхлынул. Мы не без; Подниексом, бросив новые мимолетные привязанности, пробивались для сцене, снимая ремни нате ходу. Из зала примирительно кричали: "Ребя­та, автор сих строк ж невыгодный ко вам, вас нормально... Этого гнать! Чего этот?" Сакраманта далеко не произносил ни сло­ва, потел да монументально дрожал. Мы вывели его чер­ным ходом для улицу, поймали машину, усадили. Рафик Галимов держи пошевеливай утешал равно как мог: "Не рас­страивайся, Слава, во Казани тебя бы как и обяза­тельно побили".
   Слава Сакраманта создан был отнюдь не про военно­го поприща, а интересах звуков сладких. В армию возлюбленный попал неизведанно почему, на строю отвечал вмес­то "я" — "я вы слушаю", миску на столовой брал двумя пальцами, оживлялся только лишь во бане. Про­служив что-то около неудовлетворительно месяца, был комиссован вчистую. Мы стояли на курилке, при случае тама зашли несколь­ко особа изо хозроты. Серега Ерычев изо Альме­тьевска зычно сплюнул, огляделся равно сказал: "Ну, всё, бабье лето ушла во пизду". Сакраманта ойкнул, упал, был отнесен во медчасть, затем отправлен на больница равно магазин Советской армии покинул вместе с белым билетом. Однако наш брат успели подружить­ся, дьявол поуже начинал вторить милым тенорком на пол­ковом оркестре бывшего вильнюсского джазме­на Олега Молокоедова равно позже дембеля порой приезжал получи КПП, приносил конфеты, а а именно вызвался из нами вырисоваться — сие равным образом оказался "Ригахиммаш".
   После ваш покорнейший слуга его видал сумме однажды. Слава, на ши­роких белых джинсах равным образом желтой рубахе, бежал на Дзинтари в области улице Иомас, вопя высокому муж­чине: "Скорее же, Мальвина, автор сих строк опаздываем!"
   Для нас из Подниексом Северянин был невыгодный чу­жой, а "В шумном платье" пишущий сии строки знали наизусть. "Мы" — сие значит, что-нибудь Подниекс хотел научить­ся басить по-российски безо акцента, видимо, тог­да еще предполагая, сколько сделает всесоюзную кинокарьеру да снимет суперхит перестройки "Легко ли бытовать молодым?". С этой целью аз многогрешный наго­варивал получи и распишись пленку во радиорубке километры сти­хов, а Юрка их зазубривал для слух. Северянин у нас проходил до высшей категории сложности, еще впоследствии проработки Есенина равно Пушкина. И вместе с родным-то русским хитро постигнуть "По аллее олуненной вам проходите морево". Одни назва­ния сборников что-что стоят: "Качалка грёзэрки", "Поэзоантракт", "Вервэна", "Миррэлия". Знание русского никак не обязательно.
   Редко иногда эдак верно известна годовщина основания писательской славы. 02 января 0910 лета Лёва Тол­стой невзначай прочел экспромт "Хабане­ра II". Безобидные, во сущности, строчки "Вонзите падение на гибкость пробки, — / И взоры женщин безграмотный будут робки!.." показались Толстому квинтэс­сенцией новой поэзии да привели во бешенство. Бешенство такого ньюсмейкера — общественное событие, российские СМИ всеобъемлюще откликнулись. Литературный суд Северянина пошел.
   Интеллигентные современники его презира­ли — вроде Чарскую, вроде дальше Асадова. Современ­ники со вкусом потерянно недоумевали. С одной стороны, "неразвитость, плохой вкус да пошлые словоновшества", из другой породы — "завидно чистая, естественно лившаяся поэтическая дикция" (Пас­тернак). Рядом: "Чудовищные неологизмы... Не чувствуя законов русского языка... Видит красо­ту во образе "галантерейности"..." — да "Стих его отличается сильной мускулатурой кузнечика. Безнадежно перепутав целое культуры, версификатор умеет временем одарить очаровательные фигура хаосу, царя­щему во его представлении" (Мандельштам). В об­щем, стало быть объединение его, по-северянински, что спирт да обещает: "Я — соловей, и, в дополнение песен, / Нет пользы ото меня иной. / Я эдак зря чу­десен, / Что Смысл склонился предо мной!"
   Меня из самого первого чтения Северянина занимал вопрос: возлюбленный сие всерьез? Про фетэрку да резервэрку, чтоб ошедеврить равным образом оперлить? И толь­ко как-то прочел по отношению том, что-нибудь за всем тем безвыгодный очень. Конечно, не велено полагать вслед паспорт его собственную декларацию "Ирония — во моего ка­нон": недовольно ли было у него деклараций, истинно да ка­нонов. Но чисто окрестный наперсник Северянина перевод­чик земледелец Шенгели (именно ему оный слал вирши с Эстонии на 00-е, постоянно надеясь напечататься на советской России; Шенгели хлопотал, а тщет­но) говорил: "Игорь обладал самым демониче­ским умом, который-нибудь пишущий эти строки исключительно встречал, — сие был Санюха Раевский, ставший стихотворцем; равным образом до этого времени его слова — сплошное сатира по-над все­ми, равно всем, да по-над собой... Игорёк каждого видел насквозь... равно денно и нощно чувствовал себя мудрее собе­седника — да сие впечатление безустанно сопряга­лось во нем вместе с чувством презрения". Тем значительнее литературной чести Северянину: безвыгодный Пиросмани салонной разновидности, а осмысленный умелец-виртуоз.
   Но эстетом спирт был настоящим, природным. Таких малограмотный собьешь. Князь Еля Юсупов расска­зывает во мемуарах, наравне великая княгинюшка Елиза­вета Федоровна (вдова убитого террористом Ка­ляевым великого князя Сергея Александровича), основавшая во Москве Марфо-Мариинскую оби­тель, заказала художнику Нестерову книга рясы в целях монахинь: жемчужно-серое суконное платье, льняной апостольник равным образом плащаница изо тонкой белой шерсти. Совершенно северянинские монашки-грёзэрки.
   Его эстетство — большею частью городское. На природе но он, подле всей фанатичной страшный ко рыбалке — за всем тем дачник. Если на стихах "бес­тинный пруд", так по-над ним "гамак камышовый", во котором качается "властелина планеты голубых антилоп". Город некто освоил полностью да любил го­родские радости жизни. Для Северянина "ландолет бензиновый" — прекрасен: благодаря чего уже, что такое? сие прогрессивное, модное, до этих пор непонятное. В те а годы Мандельштам пишет: "Чудак благородный — бедности стыдится, / Бензин вдыхает равно судьбу клянет!" — сполна современное экологичес­кое сознание. Северянина завораживает отнюдь не про­сто красота, же — новшество красоты: резинный плащ равно бензовый ландолет. Перекличка вместе с Хлебниковым да Маяковским, просторнее — вместе с футурис­тами, таково любившими механизмы да прогресс. (У ме­ня был известный кракер с Нью-Джерси, каковой собирался променять свою привезенную с Кишинева анекдотически банальную фами­лию возьми динамичную, соответствующую духу Нового Света. Он вкладывая всю душу говорил: "Ты вслу­шайся, в качестве кого красиво — Гришко Дизель!") С футу­ристами эгофутурист Северянин одно срок дру­жил да пусть даже ездил на совместное поездка в соответствии с югу России. Но будет амором рассорился, выдав держи панихида лозунг: "Не Лермонтова не без; парохо­да, а Бурлюков — сверху Сахалин!" Он выстраивал свою, отличную ото их, генеалогию: "Во пора Северянина / Следует знать, что такое? вслед Пушкиным были равно Блок, равно Бальмонт!"
   Его известность кончилась, в духе имя многих — вместе с но­вой властью. Двадцать три последних возраст с сво­их пятидесяти четырех Северянин прожил на Эс­тонии. Еще во 00-м возлюбленный просил Брюсова подумать об иммиграционный визе на Советскую Россию. Брюсов отнюдь не ответил, а их общей знакомой сказал: "Он отпустило сделает, коли постарается выбыть во город на берегах Сены либо — либо Нью-Йорк. Какие полоз тутовник у нас "Ананасы на шам­панском". А во 00-м, нет-нет да и Северянин встретился не без; советским послом во Эстонии Раскольниковым, бери трафаретный проблема ответил: "Я больно привык ко здешним лесам да озерам... Да равным образом аюшки? пишущий эти строки стал бы разбирать сейчас во России? Там, кажется, лирика малограмотный на чести, а политикой ваш покорный слуга безвыгодный занимаюсь".
   Как приличествует поэту, Северянин писал об своей смерти. Самое известное: "Как хороши, на правах све­жи будут розы, моей страной ми брошенные на гроб". На таллинское сен-женевьева-де-буа Северянина вез­ли получи и распишись телеге. В декабре 01-го шел снег, роз безвыгодный было. Страна была далеко не та, равным образом ажно безвыгодный капли та, на которой возлюбленный поселился: Эстония, оккупированная Германией.
   В праздник стране, которую возлюбленный имел во виду, его ста­ли опубликовывать только лишь во 00-е, впредь до того ваш покорный слуга брал тонкие сборнички на Государственной библиотеке, по-мальчишески мгновенно запоминая целыми страницами. Тогда, позднее танцев получи и распишись "Ригахиммаше", я от Юркой Подниексом декламировали Северянина, провожая новых подруг изо сборочного цеха. До прихода полковой аппаратура оставался вновь час, стояла теплая ночь, да мы вместе с тобой вперебой острили равным образом на­распев читали дуэтом: "Вы такая эстетная, Вы такая изящная..." Сборщицы вдоволь хохотали, а одна махала рукой равным образом кричала: "Ни хуя себя струя!"

КАСТРАТ ЭКСТАЗА

    Гога Северянин 0887—1941
    Хабанера III
От грез кларета — на глазах рубины, Рубины страсти, фиалки нег. В хрустальных вазах полип рябины И белопудрый равным образом сладкий-пресладкий снег. Струятся взоры... Лукавят серьги... Кострят экстазы... Струнят глаза... "Как возлюбленный возможен, призрачный берег..." — В ремер шепнула госпожа Zа. О, ад тайны! О, подноготная бездны! Забвенье глуби... Гамак волны... Как наш брат подземны! Как пишущий сии строки надзвездны! Как ты да я бездонны! Как пишущий сии строки полны! Шуршат истомно муары влаги, Вино сверкает, в качестве кого пеон поэм... И закружились с чар малаги Головки женщин равно кризантем...
   1911
   Не читать, а слушать. Почти чистая абстракция. Как на живописи Миро, в отдельных случаях всё до отдельности — бессмысленные равным образом бесформенные пят­на, а нераздельно — согласованность равным образом наслаж­дение. Мелодический вклад — в качестве кого у Беллини либо Шуберта. Сами сообразно себя пустозвонство — неграмотный очень важ­ны, нате уровне многоточий, которых вплоть до неприличия много, наравне на любовном письме старшекласс­ницы: восемь для шестнадцать строк.
   Сотни тысяч — кроме преувеличения равно помимо теле­видения — старшеклассниц равно старшеклассников любого возраста составляли во начале XX века фан-клуб Северянина: признание его дости­гала блоковской славы равно превосходила любую другую. Когда на 00-м на Эстонию вошли советские войска, Северянина потрясло, что-нибудь ажно офице­ры безвыгодный знают его стихов равно имени: на первую гер­манскую таких русских офицеров отнюдь не было.
   Мои офицеры получай Северянина реагировали. В жар того вечера, если Слава Сакраманта во лиловом пиджаке пел в отношении шумном наряд на клубе "Ригахиммаша", флаг-капитан Гартунг изо политотде­ла подозвал меня ко столику во буфете. Армейское власти отдыхало вместе с заводским вслед за третьей сделано бутылкой "Зверобоя". Я понял, почто понадобился в симпосионе во качестве флейтистки.
   —  Вайль, твоя милость это, стишки вона такие знаешь, вроде текущий поет? Должен знать, засранец твоя милость интеллигент­ный.
   — Так точно, собеседник капитан, сие Игоша Се­верянин, знаю.
   —  Да полно ты, "товарищ капитан", сегодняшний день "Саша". Почитай, а?
   Люди после столиком оцепенели со первых слов. "Зверобой" ударил на "Хабанеру". Ничего непри­стойнее в "Ригахиммаше" малограмотный слыхали. Лиловый бухгалтер налил согласно полстакана, ми тоже. Выпи­ли, помолчали, как бы сверху поминках. Капитан Гартунг, вспомнив по части высшем образовании, сказал:
   — Самовыражение, значит. Смотри ты, по образу некто признается, сколько самовластно нуль отнюдь не может, благодаря этому да туману напускает. Он тогда насчет себя где-то да гово­рит — хочет экстаза.
   — Чего-чего? — спросил замдиректора.
   —  Кончить неграмотный может, всё во стихи, — пояснил капитан.
   —  А-а, — отозвался замдиректора. — То-то автор этих строк смотрю.

ВЕСЬ ЭТОТ ДЖАЗ

    Вава Маяковский 0893-1930
    Порт
Простыни вод по-под брюхом были. Их рвал получи волны белешенький зуб. Был рыдания трубы — наравне как бы лили привязанность да любострастие медью труб. Прижались лодки во люльках входов ко сосцам железных матерей. В ушах оглохших пароходов горели серьги якорей.
   1912
   Кто-то сказал, сколько даже если бы Сталин назначил лучшим да талантливей­шим поэтом эпохи далеко не Маяковского, а Пастернака, ядро путь совет­ской поэзии пролегло бы иначе. Но вышло так, во вкусе вышло, да ведущая трехрублевка 00-х ориентировалась получи Маяковского, особенно Воз­несенский, которым увлекались мои прогрессивные взрослые приятели. Поскольку за школьной программе ни одна собака никак не читал ничего, а то, в чем дело? доносилось с "Владимира Ильича Ленина" равно "Хо­рошо!", вернее отпугивало, впервинку Маяковско­го ваш покорнейший слуга по-всамделишному прочел потом Вознесенского. Чтение оказалось оздоровительным: многое встало для места. Выстроилась хронологическая цепочка, а ведь фактически по части юному недоразумению могло показаться, что-нибудь такая искусство начинается со "Озы".
   Восемь строчек "Порта" ваш покорнейший слуга запомнил мгновен­но, на правах проглотил. Ассоциации здесь, разумеет­ся, неграмотный гастрономические, а алкогольные. От на­пора бросало во жар. От "ш-х-х-ш-х-х-ре-ерь-ре" последних строчек шумело во голове. От инициативный яркости картинки делалось весело.
   Через бессчётно парение ми припомнился "Порт" на совсем, кажется, неподходящем месте. В правом, у самого входа, приделе церкви Санта-Феличита умереть и невыгодный встать Флоренции — удивительная этюд Понтормо. Что имели равным образом имеют на виду тогдашние заказ­чики да существующий клир, помещая на храме такую детскую раскраску держи драматический сюжет? "Поло­жение вот гроб" оставляет парестезия безудержно­го оптимизма равно радости. Да чисто сие равным образом есть во виду, догадался я. Художник нарядил всю группу во при полном параде красочные одежды. Яркие пятна несмешанных цветов, как бы у фовистов либо — либо во мульт­фильмах, невыгодный в таком случае ась? заслоняют страшную евангель­скую коллизию, однако перебрасывают ее во будущее. По истинной принадлежащий сути, сие неграмотный "Положение в гроб", а "Воскресение", предвидение его.
   Броская живописность молодого Маяковско­го, его ранняя агрессивная мощь внятно ощу­щалась современниками. "Я привык испытывать во нем первого поэта поколения..."—говорит Пастернак в отношении 01-летнем юноше равным образом не таясь рассказывает, во вкусе выбирался из-под его воздействия: "Время да единство влияний роднили меня не без; Маяковским. У нас имелись совпаденья. Я их заметил. Я понимал, почто даже если далеко не предпринять почему-то вместе с собою, они во будущем участятся... Не умея наименовать этого, моя персона ре­шил выбросить за борт ото того, что такое? для ним приводило. Я от­казался с романтической манеры". Это пишет Пастернак, какой возьми три возраст старше, зачем на молодости много, тот или другой самовольно умеет все.
   Позже, еще во Штатах, "Порт" с целью меня возник заново: автор этих строк понял равным образом прочувствовал, равно как определённо сказал Маяковский по отношению звучании медных. В Нью-Йорке удивления достойно было бы безвыгодный плениться джазом, равным образом пишущий эти строки стал хо­дить на легендарные клубы "Blue Note", "Fat Tuesday", "Sweet Basil". Успел застать, отведать да повиноваться многих великих: Эллу Фитцжеральд, Диззи Гиллеспи, Майлса Дэвиса, Декстера Гордона, Оскара Питерсона, Джерри Маллигана. Рядом оказался равным образом вдохновенный переговорщик объединение теме: на Довлатове ли­тература заполняла почти не всё, а так немногое, в чем дело? оставалось, принадлежало джазу. Как-то автор вместе с Сер­геем пересекали Вашингтон-сквер равным образом увидели иду­щего против низенького темнокожего старика, на руках дьявол держал кожаный футляр. Довлатов за­стыл из первых рук пизда ним да забормотал: "Смотри, сие же, сие же..." Невзрачный старичок усмехнулся, подмигнул да крохотку надул щеки, во момент пре­вратившиеся на огромные шары: Диззи Гиллеспи! Шары исчезли, Гиллеспи обогнул нас равно вышел получи Пятую авеню. Довлатов сказал: "В Ленинград на­пишу — ни одна душа никак не поверит". Помню, наша сестра грубо вы­читали равно обсуждали теорию что касается том, зачем трубачи, саксофонисты равным образом не насчет частностей духовики самовыражают­ся на музыке сугубо полно, поелику аюшки? средство звукоизвлечения у них самый непосредственный, физиологичный, моросящий совершенно изо нутра. Об этом строки Маяковского: "Был плач трубы — в духе будто бы лили / Любовь равным образом похотение медью труб". Запи­си Бенни Картера, Чарли Паркера, Клиффорда Бра­уна, Джона Колтрейна, Стена Гетца сомнений отнюдь не оставляют. Этимология слова jazz туманнa, однако наи­более верно его колено с новоорле­анского жаргона, идеже jazz — аляповатый ругательский глагол, вроде однажды оный самый, ради это.
   Поэтический удар как и много раз эротичен. О Ма­яковском времен "Порта" вспоминает Ходасевич: "Огромный юноша, полет девятнадцати, на дырявых штиблетах, на люстриновой черной рубахе, раскры­той приблизительно до самого пояса, от лошадиными челюстями равно голодными глазами, на которых сменяя друг друга игра­ли в таком случае крайняя робость, так злобная дерзость... На женщин симпатия смотрел со дикой жадностью". У Хода­севича брутальность Маяковского вызывает эсте­тическое равно идейное отталкивание: "Грубость равно свинство могут являться сюжетами поэзии, да безвыгодный ее внутренним двигателем, безвыгодный ее истинным содержа­нием. Поэт может делать вид пошлость, грубость, глупость, хотя никак не может быть их глашатаем". Идя дальше, симпатия отказывает Маяковскому даже если во том, что, казалось бы, общепризнанно, во звании "поэта революции": "Ложь! Его бесспорный возбуждение — воодушевление погрома, ведь вкушать насилия равным образом надругательства надо всем, который нетвердо да беззащитно, пока так немец­кая колбасная на Москве сиречь цапнутый ради рукав буржуй. Он пристал для Октябрю особенно потому, зачем расслышал на нем вопль погрома".
   Не достаточно высказываться об эротической по­доплеке погромов равным образом суммарно всякой жестокости равно насилия: советский уголовно наказуемый равно бытовой факториал эту взаимодействие устанавливает. Такой стихийной, стихо­вой эротикой равно силен был зеленый Маяковский. Выхолащивание (временем, идейным разочарова­нием) революционного порыва соединилось во нем не без; собственным — человеческим равно поэтическим — ощущением бессилия. Маяковский кончился, ко­гда перестал бряцать цельный оный джаз.

РЫЦАРСКИЙ РОМАН

    Ина Цветаева 0892—1941
    Генералам 02 лета
    Сергею
Вы, чьи широкие шинели Напоминали паруса, Чьи шпоры припеваючи звенели И голоса. И чьи глаза, на правах бриллианты, На дух вырезали знак — Очаровательные франты Минувших лет. Одним ожесточеньем воли Вы брали грудь да скалу, — Цари для каждом бранном раздолье И получи балу. Вас охраняла ладонь Господня И душа матери. Вчера — Малютки-мальчики, теперь — Офицера. Вам постоянно вершины были малы И мягок — самый безжалостный хлеб, О молодожены генералы Своих судеб! Ах, получи гравюре полустертой, В нераздельно картинный миг, Я встретила, Тучков-четвертый, Ваш рыхлый лик. И вашу хрупкую фигуру, И золотые ордена... И я, поцеловав гравюру, Не знала сна. О, на правах — ми будто — могли вам Рукою, полною перстней, И локоны дев гладить — да гривы Своих коней. В одной невероятной скачке Вы прожили собственный сжатый век... И ваши кудри, ваши бачки Засыпал снег. Три сотни побеждало - трое! Лишь гробовой безграмотный вставал со земли. Вы были ребятня равным образом герои, Вы безвыездно могли. Что эдак а трогательно-юно, Как ваша бешеная рать?.. Вас златокудрая Фортуна Вела, во вкусе мать. Вы побеждали равно любили Любовь да сабли лезвие — И задорно переходили В небытие.
   26 декабря 0913, Федося
   Первое интересах меня касида Цветаевой. К счастью. Потому что-нибудь следующие напугали надрывом ("невозвратно, неостановимо, не­восстановимо хлещет стих") равным образом от­толкнули. Понадобилось время, дабы привык­нуть (хотя равно в тот же миг — отнюдь не вполне). В "Генералах" завораживало подгонка меланхолической инто­нации со стремительной легкостью. В первых двух строках неграмотный вмиг опознается самый привыч­ный на русской поэзии ("Евгений Онегин" да ты­сячи других) четырехстопный ямб: получи семна­дцать слогов — сумме четверик ударения. От сего — чувствование полета. Действительно — паруса.
   Потом приложил руку Окуджава из его гусар­ской романтикой ("Господа юнкера, идеже ваша милость были вчера? А пока ваш брат по сию пору — офицеры" — очевид­ный парафраз цветаевского: "Малютки-мальчики, днесь — офицера"). И разумеется, золото­погонники первой Отечественной сливались со белопогонниками с тут-то но прочитанного (не возьми книжных страницах, а бери папиросных листоч­ках самиздата) "Лебединого стана".
   С крахом первой оттепели, можно представить мстя кому-то вслед за тем над головой вслед за разрушенные надежды равно пору­ганную честь, местность до посинения полюбила белогвар­дейцев. В часть самом 08-м, когда-никогда на Прагу вошли танки, получи экраны вышли "Служили пара товари­ща" от трагическим поручиком во исполнении ку­мира эпохи Высоцкого. Там но — волнующий эпизод: оттесненные красными для берегу, офице­ры самочки уходят в кончина во воды Черного моря — во точный рост, малограмотный оборачиваясь. В томище а 08-м противоположный поручик, во исполнении Владимира Ива­шова (недавнего трогательного красноармейца изо "Баллады относительно солдате"), пел задушевное равно горе­стное "Русское поле" в дальнейший серии по части неулови­мых мстителях. Белые офицеры оттянули получай себя неказенный патриотизм.
   Одним изо эпиграфов для поэме "Перекоп", про­должающей мотивы "Лебединого стана", Цвета­ева поставила: "— Через десяток парение забудут! — Че­рез двести — вспомнят! (Живой болтание в летнее время 0928 г. Второй — я.)". Вспомнили раньше.
   Вспоминали — сообразно сути беспричинно же, хоть бы по-ино­му — да до. высокий Михалков рассказывал, что такое? во первом варианте сложенный им атиква начинался безграмотный вместе с "Союз несокрушимый республик свобод­ных...", а из внутренней рифмы: "Союз благород­ный республик свободных...". Сталин противу этой строки написал в полях: "Ваше благородие?" Ми­халков мах заменил. Понятие "благородство" было крепко связано от тем офицерством.
   Свои офицеры насчёт чести отнюдь не напоминали, бра­лись чужие — изо собственного прошлого, инда равно объявленного вражеским, хоть непосредственно с вражес­кого — всего лишь бы изысканно равным образом прямо благородно. Очаровательные франты-белогвардейцы изо "Адъютанта его превосходительства", первые красав­цы-нацисты с тетралогии "Щит да меч" (все оный а 08-й). В "Щите" как-никак сызнова неуклонно на­поминали, ась? середи немцев полегче всех русские, сам за себе милый гитлеровский корнет гово­рит другому: "Сейчас бы щей, сто грамм равным образом по­спать". Но сейчас посредством пятью планирование да итого вследствие два­дцать восемь задним числом войны сторона без участия памяти равным образом оговорок влюбилась во элегантных эсэсовцев "Семнадцати мгновений весны".
    Своего человека на погонах в свой черед попытались отпустить через идеологии, делая прижатие возьми тради­ции (успешный агитфильм 01-го лета "Офицеры"), ради некто обходился положительно лишенный чего прилагательных да вне телосложение — одними погонами. После того что становой хребет прилагательное сменилось, об офицере запели во законченный голос: оборона двигатель перед прицелом, относительно батяню-комбата. Поручик Голицын равно чин Оболенский перешли с советских кухонь да эмигрантских ресторанов для всероссийский эк­ран.
   Цветаевские герои заняли почетное район на новой исторической цепочке. В Приднестровье около генерале Лебеде впервинку во России вышел отдельной книгой "Лебединый стан". Как гово­рил боевой товарищ генерала: "Ну сие легко предзнаменование свыше! Ведь особенно со временем Приднестровья окрест Лебедя стали смыкать домашние ряды люди, впрямую же­лающие стать державе. Стал отстаиваться Лебединый стан".
   В отрогах Ушбы, ко юго-востоку с Эльбруса, идеже во 0942 году на бою не без; подразделением дивизии "Эдельвейс" погибли двадцать три девушки с горнострелкового корпуса 06-й армии, установи­ли памятник. На нем надпись: "Вы, чьи широкие шинели / Напоминали паруса, / Чьи песни весе­ло звенели — / На голоса, / И из какой семьи пламя с автоматов / На скалах обозначил след, / Вы были девушки-солдаты — / В семнадцать лет. / Под зна­ком смерти равно лишенный чего ласки / Вы прожили принадлежащий крат­кий век, / И ваши лица, ваши каски / Засыпал снег. / Имена погибших неизвестны".
   Положенное держи музыку Андреем Петровым экспромт "Генералам 02 года" прозвучало на фильме Рязанова "О бедном гусаре замолвите слово", включено во конвалют "Офицерский ро­манс. Песни русского воинства", вошло во репер­туар караоке за всей России. "Путеводитель соответственно барам, ресторанам, ночным клабам города Но­вокузнецка" сообщает, в чем дело? Цветаева предлагает­ся "каждую среду на Баре-Ресторане MAVERICK  DVDоке", целесообразно в 03-м месте, по части соседству не без; дру­гими генералами — песчаных карьеров. Рядом — "Самогончик", "Жмеринка - Нью-Йорк", "Жи­ган-лимон", "Выкидуха".
   Заметно предпочтение ото того ряда, во котором воз­никли равным образом пребывали загодя генералы Марины Цветаевой. В 0905 году симпатия восприняла равно как лич­ную трагедию расстреляние лейтенанта Шмидта. В 08-м плакала получи фильме Сесиля -де Милля "Жан­на — женщина". Тогда но написала кругооборот "Анд­рей Шенье". Знакомая вспоминала: "Марина по какой-то причине восхищалась титулами, возлюбленная равно во князя Волконского по причине сего влюбилась. Так вот, если мы забеременела, а выше- человек был князем, возлюбленная меня спрашивала: "Что чувствует человек, у которого во животе князь?" Одно с лучших стихотворений чешского периода — "Пражский рыцарь". Цветаева почти не физически была влюбле­на во каменного мужчину: Брунсвик изо извест­няка от берега Влтавы — единоутробный братуха Тучкова с папье-маше вместе с московской толкучки (поэтичес­кая "гравюра полустертая" помещалась получай про­заической круглой баночке с числа того суве­нирного ширпотреба, какой-никакой во изобилии был выпущен ко столетию победы надо Наполеоном).
   Целая Добровольческая полчище Тучковых про­ходит Ледяным походом сообразно стихам "Лебединого стана", которые Цветаева решительно деклами­ровала получи публике. "В Москве 00 г. ми с зала без устали заказывали стишонки "про красного офи­цера", а именно: "И беспричинно мое середыш по-над Рэ-сэ-фэ-сэром / Скрежещет — корми — отнюдь не корми! — / Как личиной самочки пишущий эти строки была офицером / В Октябрьские смертные дни". Есть бог знает что на стихах, почто превыше их смысла: их звучание... Когда мы когда-то чита­ла особый "Лебединый стан" во кругу положительно непод­ходящем, одиночный с присутствующих сказал: — Все сие ничего. Вы что ни говори мятежный поэт. У вам свой темп".
   Все верно: стихи, ко тому а получи и распишись слух, порядком никак не понятны, слышна всего лишь просодия. Невнятица кайфовый всех случаях: либо монотонная равно вялая, либо — что во цветаевском случае — ритмичная равным образом звучная. Интонация превыше содержания. Но все же по­разительно: ратный формация далеко не кончился, НЭП отнюдь не начался — на правах а сильна вновь была инер­ция свобод. И со противоположный стороны: в духе здорово от­важна была Цветаева.
   Через всю ее житьё-бытьё ориентирами проходят рыцари: Наполеон, летеха Шмидт, полубог Американской да Французской революций дворянин Лозен, ростановский Орленок, Тучков 0-й, Андрон Шенье, Кавалер мол Грие, Жанка д"Арк, офицеры Добровольческой армии, св. Георгий, "драгуны, декабристы равным образом версальцы". И единолично получи протяжении трех десятилетий — муж, Сернуля Эфрон.
   Это относительно нем: "В его лице ваш покорнейший слуга рыцарству верна..." Тут особенно примечательна двойная датиров­ка: "Коктебель, 0 июня 0914 г. — Ванв, 0937 г.". Цветаева, говоря коряво, актуализировала — дек­ларативно, дерзостно — свое давнее стихотво­рение во те дни, нет-нет да и французская сыщик до­прашивала ее об причастности Эфрона ко убийству во Швейцарии советского перебежчика Игнатия Рейсса. Эфрон, непосредственно малограмотный убивавший, так наравне былой делец НКВД расставлявший мережа сверху Рейсса, ко тому времени уж бежал на СССР. Его советская живот оказалась трагична да коротка, так совершенно а длиннее, нежели у Цветаевой: мужа расстреляли на октябре 01-го, вследствие один вместе с половиной месяца за само­убийства жены.
   В эмигрантских кругах Эфрона в дальнейшем побега разом называли одним изо убийц Рейсса. Как завсегда на таких случаях, отбрасывая безупреч­ную накануне этих пор репутацию человека, прошедше­го от Добровольческой армией Ледяной турне ото Дона впредь до Кубани, находились свидетельства равным образом сви­детели его порочной сущности.
   "Всю свою долгоденствие Эфрон отличался врожден­ным отсутствием чувства морали". Это с аноним­ной статьи во парижской газете "Возрождение". Дальше со временем равным образом "отвратительное, темное насекомое", да "злобный заморыш" (в любом случае ни­как безвыгодный бессильный — импозантный равно высокий, уж на что равно ахти неважный мужчина). Если бы анониму отнюдь не заливала тараньки равно интеллект злоба, некто бы был способным воспитать идея равно одарить взойти брошенному зерну.
   Честь — больше морали. Честь — воздаяние мо­рали. Честь — да лакомиться мораль.
   Поведение Пушкина во истории последней его дуэли несуразно из позиции разума равным образом хватит со­мнительно вместе с точки зрения этики, хотя постоянно сообразно правилам чести. Мы вольны ко этому относить­ся что угодно, да неграмотный учитывать из сим — далеко не мо­жем, нам прямо ни ложки другого невыгодный остается, коли бегло самолично неизвестно кто принял такую иерархию прин­ципов. Лермонтов во своем отклике "На танатология поэта" высказался всесторонне на двух словах: "невольник чести". Все дальнейшие рассуждения насчёт гибели Пушкина — беспричинно либо — либо а то вариации это­го словосочетания. (Отвлекаясь, заметим, что во развитии темы возникает извечное русское кли­ше насчёт враждебном инородце: "Смеясь, некто неуважительно презирал / Земли чужестранный чесалка да нравы, / Не был в силах прощать симпатия нашей славы, / Не был в силах постигнуть на оный пора кровавый, / На зачем возлюбленный руку поднимал". Всего помощью хорошо лета новая хвала России, своевольно Лермонтов, был безошибочно приблизительно но убит совсем малограмотный чу­жим равно радикально понимающим квакало равным образом свычаи и обычаи рус­ским человеком Мартыновым.
   Когда Шопенгауэр перебирает надежда чести — гражданскую, служебную, половую, рыцарскую, в частности рыцарская возможно ему самой нелепой, нарушающей презумпцию невиновности: оскор­бление нельзя не смывать, безвыгодный вникая во его суть. Он отнюдь не жалеет презрения, разоблачая химе­ру чести: "суетность", "тщеславие", "пустота", "бессодержательность". Ему смешно, ась? карточ­ный — игровой, чуточный — кредит носит назва­ние "долга чести". Чтение сих ругательств—уте­ха разночинца.
   Да равно сам по себе неглупый смысл, согласно определению вакантный с сословных предрассудков, — раз­ночинское шаг вперед Нового времени. Вооб­ще — триумф демократического сознания. Аристократу, светскому человеку некто невыгодный нужен, благодаря этому что-то пользу кого него жизненные коллизии разре­шаются по части шахматному принципу: требуется пробовать ходы равным образом не изгладится наигранные варианты. В какой приглянется поверстно защипнутый время искушенный и/или опыт­ный личность вспоминает, наравне сыграли Алехин от Капабланкой там-то во таком-то году. Кто уходил во отрыв, был более-менее сумасшедшим (в шах­матах — гением): Чацкий, Чаадаев. Демократия благодаря тому что да победила исторически, что такое? противопо­ставила бедно кому известным правилам зрелище — постижимый благоразумный значение (не ни за что спирт по-английски common sense — положительно невыгодный круглым счетом почет­но, вроде по-русски, зато камо вернее). Его осно­ва — рассудок да логика: безграмотный рыцарское дело.
   Все а происшествие Эфрона видимое дело — на правах мини­мум — пограничным. На дворе XX век, равным образом рассуж­дения Марка Слонима убедительны: "Как да мно­гие слабые люди, дьявол искал служения: во молодости служил Марине, после Белой Мечте, по времени его захватило евразийство, оно привело его ко русско­му коммунизму равно как ко исповеданию веры. Он от­дался ему на каком-то фанатическом порыве, на ко­тором соединялись ура-патриотизм да большевизм..."
   Еще шибче об Эфроне — Осип Бродский:"... Как насмотрелся нате всех сих защитников отечества на эмиграции, в таком случае всего только во противоположную сто­рону да не возбраняется было податься. Плюс сызнова совершенно сие сменовеховство, евразийство, Бердяев, Устрялов. Лучшие а умы все-таки, мнение огосударствления коммунизма. "Державность"! Не говоря что касается том, сколько на шпионах-то легче, нежели у конвейера сверху ка­ком-нибудь "Рено" уродоваться".
   Слабый особа — вона ответ: темперамент во всякое время значительнее убеждений. Очень высоко замечает Кон­стантин Родзевич, друг Эфрона равным образом ее мальчик Цветаевой: "Он во ее проживание безвыгодный вмешивался, отча­сти изо доблести, частично по мнению слабости". Афорис­тическая характеристика, примиряющая проти­воречия во образе Сергея Эфрона: союз доблести равно слабости.
   Цветаева прежде конца безвыгодный хотела не решаться на благородстве мужа, сверху различные о'кей для всех уров­нях говоря что до нем одно равно так но — на правах во письме Сталину зимою 0939/40 года: "Это душа вели­чайшей чистоты, жертвенности да ответственно­сти" — пусть бы пирушка по зиме основательно была ясна ступень безответственности Эфрона, увлекшего взяв семь раз сверху злополучье да гибель.
   Все двум лета заключения для Лубянке Сергуся Эфрон, клеймящий сообразно всему, держался достойно. Цве­таевского рыцаря пытки безвыгодный сломили, вследствие того вновь потруднее понять, равно как он, считавшийся человеком чести, живя задним числом Франции на Подмосковье, был в состоянии капать нате ближайших друзей. И авоська и нахренаська — нате него. И старшуха Цветаевой равным образом Эфрона — Рида — бери свое ближайшее обступание (значит ли это, ась? сверху стрефил равно отца тоже?). Такие материал приво­дит во книге "Гибель Марины Цветаевой" справедливая Кудрова, изучавшая архивы НКВД. "Раньше ду­май насчёт родине, а затем относительно себе", — пелось на сильнее поздней песне. Подчинение сумме — во томик числе основ нравственного воспитания —делу великой державы. Веруля на безусловную правоту родины. То вкушать — черт знает что вполне обратное наднациональной, надгосударственной идее ры­царства.
   "Отец спокон века был не без; битым меньшинством..." — повторяет уж на 00-е привлекательная Эфрон. Органы госбезопасности Советского Союза хоть в петлю полезай увя­зываются от "битым меньшинством". Становится ясно, который сии трепотня — неграмотный сильнее нежели заклинания.
   "Часто болел, а у него были рыцарские реф­лексы", — ставя подле несоставимое, говорит дочечка об отце. Однако равным образом об сопернике отца Родзевиче: "Безответственность, же благородство огром­ное". И касательно молодом парижском любовнике Цве­таевой Гронском: "Ей нравился его "esprit chevaleresque" (рыцарский дух)".
   В этой семье "рыцарь" — установившийся штамп, равно как неизменный постоянный эпитет на фольклоре: "добрый молодец", "красна девица". Оторвавша­яся с исконного смысла вышка похвала. Вроде того, на правах во всякая всячина пора расхожими заместителя­ми принципы превосходного становятся ни для лепту по­сторонние слова: "мирово", "железно", "клево", "кул". У Цветаевой — вздутие термина. В сти­хах вследствие аллитерации: "Голодали — на правах гидаль­го!" В письме Волошину: "Луначарский — во всех отношениях говори! — чудесен. Настоящий крестоносец равно чело­век". Понятно, аюшки? нарком обязан помочь разыс­кать мужа, да по сию пору но примечательно несуразное действие то-то и есть плетение словес "рыцарь" для тому, об комок Цветаева а писала: "Веселый, румяный, равно­мерно да на меру выпирающий изо щеголеватого френча".
   Раз посвятив мужа во рыцари, возлюбленная сохранила следовать ним сие профессия навсегда. Соответствовал ли ему Эфрон — вопросительный знак бессмысленный: единожды возлюбленная что-то около считала — да. Пара ли Наталья Николаевна по­эту? Раз возлюбленный сверху ней женился — да. Это Цветаева могла написать, что такое? кукушкин няню любил боль­ше всех женщин для свете — Цветаева гений, ей по сию пору можно: равным образом оборона чужую жену, равным образом оборона своего мужа.
   Однако есть смысл спрыснуть ее гений (осо­бенность) не жалея сил увлекаться. Когда ей, аспидски близорукой, предложили надевать очки, симпатия отве­тила: "Не хочу. Потому сколько мы еще хозяйка себя со­ставила мысль относительно людях да хочу их замечать такими, а безграмотный такими, каковы они сверху самом деле". На пике ее романа не без; Родзевичем всё-таки знавший половина пишет другу: "Отдаваться не без; головой своему ура­гану — интересах нее стало быть необходимостью, воздухом ее жизни. Кто является возбудителем сего ура­гана теперь — отнюдь не важно... Все строится сверху само­обмане. Человек выдумывается, равно вихрь начал­ся". О томишко а Слоним: "В своей данные ко восторгу да преувеличениям возлюбленная создавала вооб­ражаемые образы да чувства нереальных разме­ров да огромной силы". Менее беллетристический пражский не внове вторит проще: "Выбирала, например, себя во любовники какого-нибудь нич­тожного человека равно превозносила его. В ней было сие мужское начало: "Я тебя люблю равным образом сим тебя создаю"..."
   Перевертыш идеи рыцарства, трубадурства: морская Цветаева самоё — рыцарь.
   "Единственная женщина, которой мы зави­дую — Богородица: далеко не из-за то, который такого родила: вслед за то, почто ТАК зачала". Ее бесспорно платониче­ские влюбленности на гомосексуалистов (Святополк-Мирский, Волконский, Завадский) — извив одной изо основ трубадурской поэтики: недости­жимость цели. Эротическое бескорыстие Цвета­евой — равным образом питаться рыцарская мнение служения идеалу любви, которая многое объясняет на ее способнос­ти охлаждать через единого как только намека держи лю­бовь, ею а самой да брошенного. Ее заочные, эпи­столярные романы — со Пастернаком, Рильке, Александром Бахрахом, Анатолием Штейгером — ужасающе пылки. О таком накале у нас умереть и далеко не встать дворе говорили: "Если дьявол задним числом сего получи ней малограмотный женит­ся..." Однако Цветаева, по образу сущий рыцарь-тру­бадур, повенчаться от кем равным образом безграмотный собиралась. Но посвящать конструкт желала самочки — сомнение Клеопатры равно Жорж Санд. Какова формула: "Не люблю любви. (Сидеть да ждать, сколько возлюбленная со мной сделает.)".
   "Есть во стане моем — офицерская прямость..." Мужское отмечают во облике Цветаевой многие — плечи, рукопожатие, пластику. Она пишет, про­ся приятельницу поручить ей пальто: "У меня дей­ствительно получи игра природы широкая спина, т.е. пле­чи, равно проймы ми нужны широкие: мужские..." Через двушник месяца снова: "У меня весть широкая хребтина — да рамена — почему да проймы нужны большие: мужские..." Определение повторяется, аж в некоторых случаях тост соглашаться по части выборе материала: "Бы­вает такого склада интенсивный плюш — около мех, по образу делают нате мужских шофферских пальто". Может, отсю­да, через осознания недостатка женственности — конек ко избыточным украшениям: "Девять серебряных колец (десятое обручальное), офи­церские часы-браслет, огромная кованая линия со лорнетом, офицерская ягдташ помощью плечо, ста­ринная брошка со львами, двуха огромных брасле­та (один курганный, разный китайский)..." Та­кой цыганско-офицерский характер выглядел бы карикатурно, невыгодный прощай сие автопортретом (напо­миная присутствие этом — целесообразно отчеркнуть — идеаль­ный тучковский портрет: "рукою, полною пер­стней").
   За с утра до ночи давно "Генералов" написано стихотворе­ние, необычайно похожее малограмотный всего-навсего ритмом равно размером, однако равно настроением, да сутью. Только — насчёт себе: "Быть нежной, бешеной да шумной,— / Так хотеть жить! — / Очаровательной равно умной, — / Прелестной быть!"
   Мемуаристы согласие упоминают стреми­тельную походку Цветаевой, сохранившуюся прежде последних дней. "Что видят они? — Пальто / На юношеской фигуре. / Никто никак не узнал, никто, / Что полы его, в качестве кого буря" — равно это, объединение сути, повторение двух первых строк "Генералов". И еще — относительно себе.
   Главный мещанин цветаевской поэзии равным образом жиз­ни — Мара Цветаева.
   "Невольник чести" — насчёт ней, на этом одно с вероятных объяснений смерти Цветаевой что невозможности создавать нарастающую череду унижений. Она была порождением равным образом продолже­нием века, получи исходе которого родилась. Весь ее рыцарственный коллекция героев равным образом представлений опро­кинут во так прошлое, идеже шлепок — экзистен­циальный жест, а единоборство — синхронно челове­ческое воздаяние да судилище Божий. При отсутствии гражданского общества во российской истории должен не грех было всего только бери личную дерзание равным образом допустимость ответного удара. Что было совершать со во всех отношениях сим на советской России, во Елабуге 01-го?
   В той, переставшей существовать, России ко началу XX века исподволь основания суммироваться учение отношений средь людьми — безвыгодный лишь только зафиксированная на законах равным образом уложениях, же да гораздо сильнее важная равным образом основательная, возникаю­щая в духе келейный пакт для устои взаимо­уважения. Это еще невыгодный хлипкий бревно в кругу бе­зоглядной принудительно карающей власть равно истеричным ответным выпадом оскорбленной сплетня — аюшки? проходит поскорее по мнению части социальной психиат­рии. Помимо гражданских институтов, загодя лишь — судебного, делать нечего то, который тоскливо называется общественным мнением. Развитое общественное представление порождает персональный бонтон — симпатия равно заменяет героические самоубий­ственные действия одиночек. Честь становится далеко не личным делом каждого, а социальным обихо­дом. Собственно, сие да называется — цивилиза­ция. То, что-то зачин твориться на России. Не успело. Не сложилось накануне этих пор.
   По предреволюционной прозе равным образом мемуарам разбросаны свидетельства. Высокопоставленному мошеннику ставят условием дрейф доброволь­цем получи фронт, по-другому публичное саморазоблачение — равно спирт подчиняется. Более бытовой, посему паче надёжный пример. Офицеры-гвардейцы обя­заны были понимать жен однополчан во лицо, оттого что, встретив на обществе сослуживца не без; женщи­ной, в обязательном порядке было подойти, буде сие жена, да ни на коем случае — когда нет. Важнее общей сложности здесь, что такое? выступление далеко не об деликатности, а насчёт железном прави­ле, тем паче нерушимом, в чем дело? неписаном.
   Даже отнюдь не остроумно — в подобный мере этот номер не пройдет — вкушать свести сии ситуации на дальнейшую Россию, вплоть перед нынешнего дня. Цветаевские "Генералы" получи и распишись почетном 03-м месте во караоке, однако "Выкидуха" выше, безвыгодный говоря уж—"Жиган-лимон".

ЗАРОСЛИ ТУБЕРОЗ

    Борюша Пастернак 0890-1960
    Пиры
Пью горечь тубероз, небес осенних горечь И во них твоих измен горящую струю. Пью горечь вечеров, ночей да людных сборищ, Рыдающей поэзия сырую горечь пью. Исчадья мастерских, наша сестра трезвости невыгодный терпим. Надежному куску объявлена вражда. Тревожный ураган ночей — тех здравиц виночерпьем, Которым, может быть, безграмотный стать явью никогда. Наследственность равно последний вздох — застольцы наших трапез. И тихою зарей, — правительство дерев горят — В сухарнице, в духе мышь, копается анапест, И Золушка, спеша, меняет родной наряд. Полы подметены, получи и распишись скатерти — ни крошки, Как ребяческий поцелуй, флегматически дышит стих, И Золушка бежит — изумительный бытие удач возьми дрожках, А сдан окончательный монета — да бери своих двоих.
   1913,1928
   Даже дары флоры у них особенные — какие-то романтически, ремарковски туберкулезные розы. Сидят, бледные с поэтической чахотки, поддатые, бери работу неграмотный ходят. Рядом, конечно, Мими со Мюзеттой. Хотелось эдак жить, хотя бы да во ту пору закрадывалось подозрение, что такое? вовек неграмотный баста смелости сделаться исчадьем мастерских, что такое? какое количество ни вливайся — обречен трезвости, в области крайней мере метафизической, почто из-за надежным куском побредешь получи службу со лю­бого похмелья.
   В видоизмененный жизни, ранее ближе ко пенсии, нежели для Пастернаку, ваш покорнейший слуга оказался на ресторанном застолица в противность русского бизнесмена моих лет. Он лег­ко подхватывал любые темы, установилась быс­трая необременительная близость, как бы внезапно моя персона ко чему-то произнес название "зарплата" — спирт спотк­нулся, стал спрашивать равным образом отказывался верить. Он растерялся: "И что, гляди всю жизнь?" Он ажно перегнулся путем стол, чтоб дебатировать меня получше: кто в отсутствии ли явных физических изъянов.
   Вроде безвыездно было: да людные сборища, равно Мюзетты, равным образом тубероз разных цистерны — пиры, одним словом. Но никак не грядущее сделаться свободным художни­ком — адью так словесности или — или нефтедобычи. Мо­жет, в духе однова оттого, сколько недоставало амбиций равным образом самомнения, что-то таково любил чужие слова. С ка­ким наслаждением перекатывал сии "ор" да "ро" — образцовый рокот первого катрена, ответ кото­рого доносится с третьей строки второго четверостишия: ненастье прошла, далече слышны остаточ­ные грохот шестистопного ямба. Мои Мими прытче реагировали получи концовку: "Гроши вновь есть, наливай!"
   От ранних пастернаковских стихов — первые восторги пизда звукописью (Северянин был поз­же). Как во шуршащем, жужжащем, шепчущем от­рывке изо поэмы: "...Зажжется по-над жизнью, равно как зарево, сжалившись, / Над чащей, по-над глупостью луж, изнывающих / По-жабьи ото жажды. Над за­ячьей дрожью / Лужаек, из ушами ушитых на рого­жу / Листвы прошлогодней. Над шумом, похо­жим / На противный истине прибой прожитого. Я в свой черед / Любил равным образом знаю: во вкусе мокрые пожни / От века по­ложены году на подножье..."
   Словесный армия нерасчлененных слов. "У нас на деревне равным образом был единолично такой. Говорит-говорит, а благоверный — негоже", — сказала домработница Ахматовой об дикции Пастернака. Ровный гул. Многие мемуаристы упоминают гуд его го­лоса. У Лосева об этом: "Голос гудящий, равно как по­черк летящий, / бас гудящий, число ледяной..." Обволакивающее, приблизительно наркотическое махинация пастернаковской мелодии равно оркестровки знали современники-поэты: "Я, знаете, отнюдь не читаю Пас­тернака. Боюсь, пока что начнешь подражать", — го­ворил Заболоцкий. Надя Мандельштам под­тверждает: "Пастернак бесчисленно полет всецело владел всеми поэтами, да ни одна собака отнюдь не был способным избавляться из-под его влияния".
   В конце жизни Пастернак через себя того с отрекся: "Я невыгодный люблю своего стиля вплоть до 0940 года... Я забывал, что-нибудь плетение словес самочки согласно себя могут нечто окружать равно значить, за исключением побрякушек, ко­торыми их увешали... Музыка сотрясение воздуха — картина совершенно безграмотный акустическое равно состоит безвыгодный во благозву­чии гласных равно согласных, одиноко взятых, а во соотношении значения речи равно ее звучания".
   Утверждение универсальное — ради любых ви­дов литературы: суинг пустозвонство что изображение акус­тическое снова диковиннее красиво во никак не защищен­ной ритмом да рифмой прозе. Еще смешнее в дальнейшем фигуральный переизбыток. В набоковской "Лолите" тривиальность равным образом неестественность метафор ("Чаша моих чувств наполнилась поперед краев", "Лань, дро­жащая во чаще мой собственного беззакония", "Мне неоткуда было прислонить голову (чуть малограмотный на­писал: головку)", "Я выкрал падь оргазма") демон­стрирует герой, ото чьего лица повелось повество­вание. Но каламбурную звукопись, ее навязчивое полнота вряд ли ли позволяется отнести ко изыскам стиля Гумберта Гумберта: сие самовольно Набоков. В мемуар­ной книге "Память, говори" — второй, исключая "Лолиты", переведенной держи расейский самим авто­ром — несть как следует эдакий но фонетической игры. В "Лолите" Набоков без труда безграмотный может остановиться: "поразительный паразит", "мячиковые мальчи­ки", "в Эльфинстоне (не дай Всевышний никому подслушать настоящий стон)", "паспорт равно спорт". Иногда не без; явным ущербом в целях смысла: "предварительный протез" (имеется на виду нерегулярный протез). "Миллионы мотельных мотылей" — забвенье тож незнакомство рус­ского: говор касательно мотыльках, позднее что наживка — никак не бабочка, а диплеурула комара, полотно червячок, кото­рый служит наживкой рядом ужении рыбы.
   Слова Пастернака по отношению "неслыханной простоте" справедливы да применимы безграмотный только лишь для поэтам равно писателям — сие обнаружение точка соприкосновения равным образом возрастное. С годами начинаешь беспокоиться метафор равно стилис­тических красот, во литературе равным образом на жизни, пусть даже утрированно — усматривая на них ежели безграмотный ложь, в таком случае жеманную ужимку.
   Мало аюшки? сказано по отношению музыке эффектнее, нежели у Пастернака: "Шопена траурная конструкция / Вплыва­ет, в духе развинченный орел". Но ни аза никак не поделать, фантазия включается: является царственная пичуга во компрессах, со градусником подо мышкой, укутанная, в качестве кого на замечательном попурри: "Од­нажды на студеную зимнюю пору / Сижу следовать ре­шеткой на темнице сырой. / Гляжу, поднимается не торопясь во гору / Вскормленный на неволе беркут молодой. / И ступая важно, на спокойствии чин­ном, / Мой словно в воду опущенный товарищ, махая крылом, / В больших сапогах, на полушубке овчинном / Кро­вавую пищу клюет около окном".
   Ни Шопен туточки ни быть чем, ни игравший тре­тью пакет его Второй сонаты Нейгауз, ни слушав­ший равным образом об этом написавший Пастернак — труд во вековом опыте гладкописи да красоты, которые неотвратимо делаются гладкими да красивыми па­родийно, неравно осмысленно далеко не отламывать успешно этот стих, по образу холодно ломали его бери определенных своих этапах русские поэты через Пушкина да Лермонтова впредь до Бродского да Гандлевского. Бросить зрение в позднего Пастернака — ни одной туберозы.

У АХЕЙСКОГО МОРЯ

    Осип Мандельштам 0891—1938
Бессонница. Гомер. Тугие паруса. Я ведомость кораблей прочел прежде середины: Сей продолжительный выводок, настоящий маршрут журавлиный, Что по-над Элладою как-то поднялся. Как размеренный ластовица на чужие рубежи, — На головах царей божественная пена, — Куда плывете вы? Когда бы отнюдь не Елена, Что Троя вы одна, ахейские мужи? И море, равным образом Гомер — всё движется любовью. Кого но хлопать ушами мне? И во Гомер молчит, И град черное, витийствуя, шумит И вместе с тяжким грохотом годится для изголовью.
   1915
   Редкий случай: в точности помню срок равно место, нет-нет да и в стержневой раз услышал сии сти­хи. Апрель 04-го, Пумпури. На Риж­ском взморье, которое позднее до текущий поры безвыгодный называли Юрмалой, пусто. В Дзинтари да Майори до этот поры бог знает кто приезжает на рестораны, что-то около на Дубулты вдохновляются писатели, а малость подалее по части побережью — укутанные фигуры с профсоюзных домов отдыха: малограмотный пофартило вместе с путев­кой, получай летига отнюдь не достали. Девушка, возле вместе с кото­рой аз многогрешный в недавнем прошлом заснул во филармонии держи "Хорошо темперированном клавире" (ничто где-то невыгодный усып­ляет, вроде инструмент со временем портвейна), видно, неграмотный потеряв насквозь веры, предложила: "Хо­чешь, подтекстовка прочту". Я приготовился ко какому- нибудь Евтушенко равно в рассеянье кивнул.
   Она читала так, что мнимый написала сама. Точ­нее, во вкусе предлогом сие пишущий эти строки написал. Мы стояли держи са­мой кромке берега, аккомпанемент был безвыгодный толь­ко слышен, а равным образом виден. Строчки ударялись во меня равно возвращались во море. Я заставил девушку про­честь вновь раз, ради запомнить, убедился, что-нибудь запомнил, да устремился во береговой шалман.
   Брезгливо приподняв швыряло розового вермута, возлюбленная спросила: "Можешь объяснить, во вкусе на тебе постоянно сие сочетается?" В самом деле неграмотный понимала. "Клас­сику надлежит знать, — бессовестно упрекнул я. — Всё дви­жется любовью". Месяца нате три возлюбленная поняла.
   Движение моряцкий демос передано ощути­мее, "физичнее" на пастернаковском "Морском мятеже", какой ваш покорнейший слуга уж знал для тому времени — изодранный такт бьющейся воды: "Приедается все. / Лишь тебе безвыгодный дадено примелькаться. / Дни прохо­дят, / И годы проходят, / И тысячи, тысячи лет. / В белой рьяности волн, / Прячась / В белую пря­ность акаций, / Может, ты-то их, / Море, / И сво­дишь, равно сводишь получи и распишись нет".
   Но сие ради Черное море, мучительно меня уди­вившее во юности величиной волн равным образом единаче значительнее острой горечью воды. После школы аз многогрешный работал во конструкторском бюро, выше- корпусный часть занимался, на частности, расчетами остойчивос­ти судов, во которые включался член мореходный солености. Тогда автор этих строк узнал, ась? Рижский губа — чуточку ли безграмотный самый скучноватый во мире. То-то у нас позволительно было как ни в чем не бывало предпринять сколько-нибудь глотков во редкие знойные дни. В Балтике вооб­ще спокойно — больной рьяности. Наше множество вместе с ума никак не сходит, а тихонько накатывает да накаты­вает, долбя равно долбя, понемножку сводя из ума.
   Балтийскому мандельштамовские строки подходят больше, нежели пастернаковские. Хотя "Бессонница" написана на Крыму, "море черное" — малограмотный название, а цвет. Мандельштам, вместе с его риж­скими корнями, сказал равно что до по сути дела нашем мо­ре — позже, во прозе. Точнее, что присест что касается берег — "двадцативерстной дачной Сахаре", со ее "удиви­тельно мелким да чистым желтым песком". Все точно: такого типа тонкости равным образом мягкости персть моя персона встре­чал до текущий поры только лишь сверху Гавайях. "В Майоренгофе, у немцев, играла маком — симфонический ор­кестр во садовой раковине — "Смерть равным образом просвет­ление" Штрауса... В Дуббельне, у евреев, тараф захлебывался Патетической симфонией Чайков­ского..." В общем, похоже, всего лишь этническая напластование вместе с тех пор менялась малограмотный раз.
   Что вплоть до балтийского ритма, его от безошибоч­ной узнаваемостью передал затяжным пятнадцатисложником Бродский: "Я родился да вырос во балтийских болотах, неподалёку / серых цинковых волн, век набегавших согласно две, / да отсель — безвыездно рифмы, отсель оный блеклый голос..."
   Все, который окружает на моем переживании мандельштамовскую "Бессонницу", в многом сопряглось вместе с Бродским. Его "Приехать ко морю во несезон" об Черноморье — с целью меня ведь апрельс­кое Пумпури, во череде других приездов, выводя­щих "за скобки года". И неторопливый одинаковый гам несезонного моря. И литургическое мецца-форте стихов: что-то пишут мемуаристы по части Мандельштаме да сколько аз многогрешный услышал изо уст Бродского. И самоё речь: "Говорит симпатия шепеляво, запинается равно в дальнейшем двух-трех коротких фраз мычит" (Л.Гинзбург), "Пос­ле всяких трех-четырех слов произносит ммм, ммм, — равным образом даже если эм, эм, эм, — однако его языкоблудие в такой мере на­ходчивы, эдак своеобразны, круглым счетом глубоки..." (К.Чу­ковский) — сие зарисовки касательно Мандельштаме, однако ведь а вместе с Бродским.
   А костяк — "Гомер". Острое завистливое ощу­щение причастности для культуре, свободы обра­щения со нею, эпизодически море, множество общо — убирать то, отколе всё вышло: жизнь, от которой совместно вместе с мо­рем Мандельштам прощался во феврале 07-го во Воронеже: "Разрывы круглых бухт, равно хрящ, равным образом си­нева, / И стаксель медленный, ась? облаком продол­жен, — / Я от вами разлучен, вы оценив едва..."
   Когда лавина составлено изо тех а букв, почто Гомер.
   Без непринужденного пребывания на антично­сти немыслимы ни Мандельштам ("Серебряная абзац Катулла... мучит да тревожит сильнее, нежели любая футуристическая загадка"), ни Бродский ("В определенном смысле, самочки того никак не сознавая, ты да я пишем неграмотный по-российски другими словами дальше по-английски, во вкусе автор думаем, так по-гречески равным образом получи и распишись латыни, ибо... новое сезон отнюдь не дало человеку ни единой качествен­но новой концепции... С точки зрения сознания, нежели персона современнее, тем спирт древнее").
   В мандельштамовском собрании сочинений древность со всех сторон обступает "Бессонни­цу": во томишко а году написанное ради город на семи холмах да Авентин, Мельпомену равным образом Федру, Капитолий равным образом Форум, Цезаря равно Цицерона.
   Может, между тем получи берегу Рижского залива да возникло, покамест самому неясное, охота про­честь каталог кораблей по конца, никак не проходящее видишь еще столько лет. Среди любимейших миро­вых авторов — Аристофан, Ксенофонт, Платон, Катулл, Овидий, Петроний. Может, в этом случае под­спудно началась особая наклонность ко "Илиаде" — понятно, в чем дело? "Одиссея" зажиточнее равно тоньше, да что но захватывает гомеровский киносценарий в отношении Тро­янской войне, от подробной росписью эпизодов да кадров, вместе с сим корабельным перечнем, долгим, в качестве кого титры голливудских блокбастеров.
   Многим равно разным окуталось касида Мандельштама не без; годами. Тогда во Пумпури нате бе­регу ахейского моря автор махом равно понятное дело воспри­нял то, не без; нежели ну что ж равным образом теперь: "всё движется любовью". Нам во всем было объединение двадцать хорошо года: Мандельштаму, в отдельных случаях некто писал; девушке, нет-нет да и симпатия читала; мне, когда-когда слушал.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ГОРОД

    Боряха Пастернак 0890—1960
    Марбург
Я вздрагивал. Я загорался да гас. Я трясся. Я нашел без дальних разговоров предложенье, — Но поздно, ваш покорный слуга сдрейфил, равно смотри ми — отказ. Как вот жалость ее слез! Я святого блаженней! Я вышел возьми площадь. Я был в состоянии являться сочтен Вторично родившимся. Каждая щепотка Жила и, невыгодный ставя меня ни умереть и невыгодный встать что, В прощальном значеньи своем подымалась. Плитняк раскалялся, равно улицы хмырь Был смугл, равным образом нате небосклон глядел пасмурно Булыжник, да ветер, как бы лодочник, греб По липам. И безвыездно сие были подобья. Но что бы так ни было, ваш покорный слуга избегал Их взглядов. Я безвыгодный замечал их приветствий. Я нюхать сносно безвыгодный хотел изо богатств. Я пошел вон вырывался, чтоб невыгодный разреветься. Инстинкт прирожденный, старик-подхалим, Был невыносим мне. Он крался сторона касательно стегно И думал: "Ребячья зазноба. За ним, К несчастью, придется ухаживать на оба". "Шагни, равным образом до этих пор раз", — твердил ми инстинкт, И вел меня мудро, наравне бородатый схоластик, Чрез целомудренный ног не вытащишь убиквист Нагретых деревьев, сирени равным образом страсти. "Научишься шагом, а позже на худой конец во бег", — Твердил он, равно новое феб от зенита Смотрело, наравне снова-здорово учат ходьбе Туземца планеты получи и распишись новой планиде. Одних сие совершенно ослепляло. Другим — Той тьмою казалось, сколько мигалки на худой конец выколи. Копались цыплята на кустах георгин. Сверчки да стрекозы, во вкусе часики, тикали. Плыла черепица, равным образом юг смотрел, Не смаргивая, бери кровли. А на Марбурге Кто, крикливо свища, мастерил самострел, Кто не говоря ни слова готовился для Троицкой ярмарке. Желтел, облака пожирая, песок, Предгрозье играло бровями кустарника. И высота поднебесная спекалось, упав для часть Кровоостанавливающей арники. В оный сутки всю тебя, с гребенок поперед ног, Как актриса на провинции драму Шекспирову, Носил моя персона со собой равно знал назубок, Шатался в области городу да репетировал. Когда пишущий эти строки упал предо тобой, охватив Туман этот, ледок этот, эту сфера (Как твоя милость хороша!) — текущий тромб духоты — О нежели ты? Опомнись! Пропало. Отвергнут. Тут жил Мартюха Лютер. Там — братья Гримм. Когтистые крыши. Деревья. Надгробья. И до этого времени сие помнит равным образом тянется для ним. Всё — живо. И всё сие как и — подобья. Нет, автор неграмотный пойду тама завтра. Отказ — Полнее прощанья. Все ясно. Мы квиты. Вокзальная толчея малограмотный оборона нас. Что хорош со мною, старинные плиты? Повсюду портпледы разложит туча И на обе оконницы вставят в области месяцу. Тоска пассажиркой скользнет за томам И не без; книжкою получи оттоманке поместится. Чего а мы трушу? Ведь я, в духе грамматику, Бессонницу знаю. У нас со ней союз. Зачем же, ровно прихода лунатика, Явления мыслей привычных боюсь? Ведь ночи выступать садятся во чатуранга Со мной сверху лунном паркетном полу, Акацией пахнет, равно окна распахнуты, И страсть, что свидетель, седеет на углу. И серебристый тополь — король. Я играю от бессонницей. И королева - соловей. Я тянусь ко соловью. Ночь побеждает, фигуры сторонятся, Я белое утро во мурло узнаю.
   1916,1928
   Только взявшись авторствовать эту книжку, понял, что-нибудь несознательный глубокий возбуждение ко написанию одной с книг предыдущих — "Гений места" — был, возможно, дан пока что тогда, бог не обидел полет назад, "Марбургом". Как веско равным образом убеди­тельно вписывает Пастернак тончайшие чувства на марбургскую ведуту! Они далеко не детали декорации, а драматические исполнители — всегда сии остро­конечные черепичные крыши, булыжные мосто­вые, на флэту здешних "гениев места": Лютера, Гриммов. Не несложно увлечение города, же равным образом его сообщничество на твоих интимных делах, его пере­живания сообща из тобой — совпадающие пусть даже в соответствии с внешним признакам. "По приезде мы никак не узнал Марбурга. Гора выросла равно втянулась, городище ис­худал да почернел", — путем двунадесять полет со временем стихов Пастернак во прозе рассказывает по части том, вроде Марбург перенес его дружественный крах: возлюбленный отсут­ствовал всего делов сутки, уезжал во Берлин, да городище успел отреагировать.
   Когда планирование на восемнадцать автор прочел стихотво­рение впервые, более общей сложности поразило совпаде­ние: был уверен, ась? единовластно получи и распишись свете этак влюбляюсь — так, аюшки? неприкосновенный лик неудержимо про­ступает повсюду, однако превращая во своих двойни­ков: прохожих, дома, деревья, облака, цветы. А здесь найдено точное слово, предварительно которого отнюдь не до­думался сам: подобья.
   Восхитило дерзкое внедрение, пес от ним равно на не­короткую строку четырехстопного амфибрахия, рекордно длинного, с двадцати букв, слова: "кровоостанавливающей". Я приближенно совсем равным образом за­помнил сие черточка арники, отрицание безграмотный интере­суясь самим предметом: наверное, растение. А когда-никогда сквозь тридцатник высшая отметка полет со временем того, как бы прочел "Марбург", ми арнику прописали, обра­довался ей, равно как давней подруге. Все правильно, на нос времени свое: так подобья, ведь снадобья.
   "Марбург" написан около впечатлением отказа Иды Высоцкой, которая приехала семо в летнее время 0912 возраст повидаться вместе с Пастернаком, учившимся во здешнем университете. Накануне объяснения спирт выглядел так, что-то прислуга из-за ужином сказал от ан­глийским, пожалуй, а неграмотный от немецким юмором: "Покушайте напоследок, чай завтрашний день вас получи и распишись висе­лицу, безграмотный что верно ли?" Через четверка лета Пастер­нак писал отцу об Иде: "Как проворонил эту ми­нуту (как известно, возлюбленная на жизни уж в большинстве случаев никак не повторяется) бессмысленный да неоперившийся нюх той, которая могла начинать обладательницей безвыгодный лишь личного счастья, так равным образом счастья всей предприимчивый приро­ды..." — самовлюбленно равно смутно. Стихотворение равным образом написано вследствие цифра года, во 0916-м — про­никновенно да покаянно. Да покамест изо всех сил переделано во 08-м, когда-когда равно возникло сие безоши­бочное, таково поразившее меня обещание — "подобья". Как организует эмоцию временное отстранение, какова копирование сию побудь здесь пережитого чув­ства! Насколько пиитический самозавод плодо­творнее непосредственного переживания.
   Вскоре затем Марбурга Ида Высоцкая, изо из­вестной семьи чаеторговцев, вышла замуж после банкира. В окончательный однажды Пастернак встретился из ней на 0935 году во Париже: спирт — уполномоченный антифа­шистского конгресса, симпатия — давняя эмигрантка, ранее француженка. Судя объединение всему, равным образом бредить было особенно малограмотный что до чем, тем больше писать.
   А тогда, во 02-м, прислуга оказался прав, равным образом ви­селица обернулась "Марбургом".
   В результате "гением места" города стал Пас­тернак. Улицу Гиссельбергштрассе, идеже спирт сни­мал комнату, назвали его именем. Правда, ма­ло который видит эту улицу: дворец вдовы Орт стоял для окраине, после Ланом, узким на этом месте притоком Рей­на, за тридевять земель задавать жару перед университета. Окраи­на сие да сегодня: присутствие Пастернаке во Марбурге было число тысяч жителей, безотлагательно — семьде­сят пять, сопоставимо. Тогда Пастернак обна­ружил, в чем дело? городец около невыгодный изменился со времен учившегося в этом месте Ломоносова, таков а Мар­бург равно теперь.
   Если б отнюдь не результат прогресса — автонави­гация, плутали бы я со приятелями во поисках нужной улицы. А в такой мере автор вот Франкфурте набра­ли получай табло, встроенном на переднюю тротуар ма­шины, "Marburg  Pasternakstrasse", получили во противоречие обещание, что, ежели далеко не достаточно пробок, рас­четное миг прибытия 00:03, последовали по всем статьям дальнейшим указаниям да во 00:03 въехали нате ко­роткую наклонную улочку, уставленную похожи­ми побратанец в друга двух-трехэтажными домами. В пустоте воскресного утра обнаружился безраздельно ту­земец вместе с лопатой, что безвыгодный знал шиш в рассуждении Пас­тернаке да объяснил, что-то однако у себя тута построены потом войны, помимо того вместе с краю. Возле него автор сих строк постояли, сфотографировали да уехали утешать­ся на центр, константный быть Пастернаке, Ломо­носове, Гриммах, Лютере равным образом хоть Елизавете Вен­герской, изумительный прозвание которой после этого построен стержневой во Германии готический собор. В него заходил Пастернак, на правах равно на маленькую прелестную Кугелькирхе, да во Мариинскую санта-кроче получай утесе, от которого открывается наружность держи сотни острых чере­пичных — "когтистых" — крыш. На месте равным образом бург ландграфов Гессенских, да ратуша, равным образом те а на хазе получи Обермаркте, равно проспект Босоногих, сообразно которой шли ко мощам св. Елизаветы пилигримы.
   В центре постоянно на правах описано: "Надо мной высил­ся потрясный откос, возьми котором тре­мя ярусами стояли каменные макеты универси­тета, ратуши равным образом восьмисотлетнего замка". Но в такой мере по нитке у Пастернака во прозе, а во стихах — беглость, эскизность, штрих-пунктир.
   Колоссальная яркость мыслей равным образом чувств держи словесную единицу. Отчего современники во единолично звук прошел слух по отношению завораживающем влиянии Пастернака: некто нелицеприятно увеличил натиск русско­го стиха.
   Иное полипноэ поэзии.
   О нем Мандельштам сказал: "Такие песнопения дол­жны существовать целебны ото туберкулеза". Цветаева: "Пастернак отнюдь не говорит, ему древле договари­вать, спирт сполна разрывается, — аккуратно штучка отнюдь не вме­щает: а-ах!" Никакого снисхождения для читателю: "Сестра моя — житьё равным образом ноне на разливе / Рас­шиблась весенним густо о всех, / Но человек во брелоках в вышине брюзгливы / И деликатно жалят, на правах змеи во овсе". Ребусы со благодарной радостью разгадки. Это а симпатия сформулировал: "Чем слу­чайней, тем а именно слагаются текст навзрыд". Он, гений, сказал равно сказал, а какая авторитетная отмазка для того графоманов.
   Но во "Марбурге" ребуса перевелся равно подле всей импрессионистичности — ясность. Именно благода­ря городу, позволительно догадываться. Это он, город, сопереживая, соучаствуя, организует стих, раз­мещает эмоцию. Антонио Гауди сказал, ась? ар­хитектура — мастерство распределения света. Тем равным образом занимается с от Марбургом Пастернак.
   Чувство солидарности, слитности — невыгодный толь­ко из конкретным городом, а от городом вообще, городом в качестве кого местом душевного потрясения. В "Разрыве" (теперь сие отверстие со Еленой Виноград) Пастернак говорит насчёт книга но равным образом приближенно же: "Пощадят ли площади меня? / Ах, если б ваша сестра знали, во вкусе тоскуется, / Когда вам крата сто на теченье дня / На быстро нате сходствах ловит улица!" Конечно, "подо­бья" правильнее равным образом красивее, нежели "сходства", только эмо­ция да понятие — те но самые.
   "Художников сего подобно окружала новая го­родская действительность, иная, нежели Пушкина, Мериме равным образом Стендаля... Улицы всего который замо­стили асфальтом равно осветили газом. На них насе­дали фабрики, которые росли по образу грибы... На эту нетрадиционно освещенную улицу тени ложились невыгодный так, вроде возле Бальзаке, в области ней ходили по-ново­му. .. Однако главной новинкой улицы были далеко не фонари равно телеграфные провода, а ветер эгоистической стихии... Его чухалка абсолютно особен­но сложило крыша над головой зрения новых художников". Пас­тернак пишет очерк по отношению Верлене, а безвыездно сие — что касается себе.
   Освоение города литературой требовало ис­торического усилия. Библейский зиждитель го­родов, образователь муниципальный цивилиза­ции — Каин, центральный мучитель (Быт. 0:17). Первое получай Земле душегубство сотворилось по поводу того, аюшки? Бог предпочел дары Авеля, ведь поглощать высказался во пользу пастушеского, природного образа жизни. (Кста­ти, отсюда: вегетарианство через лукавого. Ведь сие Каин предлагал пикули да злаки, а Авел — птица равно молоко.) Бог воочью визави городов, в силу того что равным образом безграмотный дает людям возводить мегаполис — Вавилонскую башню. Здесь, пожалуй, равным образом обнаруживаются ис­токи Руссо равным образом его последователей, вплоть до самого се­годняшних "зеленых".
   Русская библиография со времен разночинцев перестала бытовать усадебной, да в корне го­родской токмо становилась. Тогда же, нет-нет да и Пастернак писал "Марбург", Хлебников объяс­нял, зачем "город — след узла лучей общей силы", равно что давал теоретическую основу пастернаковскому стихотворению: "Слитные улицы где-то а нелегко смотрятся, вроде хоть в петлю полезай читаются сло­ва минуя промежутков равно выговариваются болтовня помимо ударений. Нужна разорванная переулок вместе с ударени­ем на высоте зданий, сим колебанием на дыхании камня".
   Таков Марбург — на правах произвольный родовой столица на рельефе, а никак не выдуманный сверху плоско­сти, может статься Петербурга, какой приказано было создавать "единой фасадою": ведь кушать амбар суще­ствует само соответственно себе, а лицо — совокупно вместе с улицей. (Не отселе ли таковой равно настоящее зловещий на рос­сийских городах перепад, если вот двор, несомненно равно на парадная равным образом получай лестницу шикарного для облик в родных местах крайне войти?) Городская злонамеренность улавливается взглядом сразу. Ленинград несложно са­мый выдающийся образец, а так-то их целый ряд в пространстве через Карпат впредь до Камчатки, разных эпох: Пермь, Новосибирск, Комсомольск-на-Аму­ре, Минск, Астана.
   Градостроение что ваяние. Из города позволительно делать то, который нужно государству, alias обществу, alias тому равно другому. Так изумительный второстепенный половине XIX века вслед за семнадцать полет перестроил город на берегах Сены на имперском духе градский префект магнат Ос­ман. Так изменил внешность равным образом атмосферу Барселоны Антонио Гауди. И полоз конечно, легко равно без­наказанно перекраивались города тоталитарных стран.
   В 00-е годы XX века нелицеприятно сменился градост­роительный образ советской России: через недолго­го буйного увлечения революционным конструк­тивизмом — для неоклассицизму, ко тому, ась? затем называли "сталинским классицизмом", "сталинским ампиром" равным образом без затей "сталинским стилем". Дома со колоннами, башенками равно лепниной стро­или солидно, эдак почто проживать во них привлекательно сообразно данный день. Самые заметные — московские высотки, всё-таки восемь штук. сердце родины столично строилась токмо вместе с тех пор (отчасти — со конца XIX века), вследствие чего возлюбленная естественнее Петербурга, столично­го изначально.
   Шестидесятые принесли новоизобретённый перелом: ам­пир провозгласили неграмотный нетрудно крамолой, только да преступлением, приравняв насилу ли безграмотный для лагерям. Тогда равным образом покрыли территорию страны коробча­тые города — неотличимые дружище ото друга бетон­ные ящики на пяток тож девять этажей. Какие стрела-змея с годами "замкоулицы", "дворцеулы" равно "улочертоги", по части которых мечтал Хлебников.
   При всех нелепых выкрутасах постсоветско­го российского градостроительства интересующий деспотизм властей рентабельно отличается с прежне­го тем, который неграмотный централизован, а ограничен адми­нистративными границами области тож города. Капризы московского мэра да фантазии его лю­бимого скульптора — судьбина столицы России. Нижний город на Волхове в свой черед преображен во 00—90-е и  тоже раздражает местное образованное сосло­вие, так преображен по-другому. Единого ГОСТа в целях всей огромной страны, для счастью, нет.
   В Европе равным образом Америке по прошествии Второй знаменитый вой­ны происходил похожий от побольше поздним советским процесс, лишь только безо советских крайностей. У всех главных диктаторов отмечены одинаково буржу­азные вкусы. И неравно Хрущев равным образом шестидесятники боролись со сталинизмом, так для Западе неоклас­сицизм связывался на сознании со итальянским фашизмом равно германским нацизмом. Коробчатая застывшая музыка солидно исказила обличье городов. Многоэтажные функциональные параллелепи­педы тогда стали жильем к малоимущих. Люди среднего класса да больше потянулись во пригоро­ды. Богатые — единаче дальше. При этом — сохраняя на городе родной лучший энергичный интерес.
   Бодрийяр на очерк из характерным названием "Город да ненависть" пишет, что такое? нынешние гра­достроительные отморозки "не подчиняются рит­му города, его взаимосвязям, а накладываются в него на правах что-нибудь пришедшее со стороны, что-нибудь alien. Даже городские ансамбли, наделяемые символической значимостью (Бобур, Форум, Ля-Дефанс, Ля-Вильет), представляют внешне общем лишь только псевдоцентры, около которых образуется ложное движение".
   Француз Бодрийяр оперирует парижскими явлениями, фактически впечатляющими. Ког­да моя особа впервой попал возьми Дефанс, ми пришел во го­лову фабула пользу кого рассказа, кой да сочинил бы, коли б писал беллетристику. О человеке, безна­дежно мечтавшем попасть во невразумительно брезжущую мечту — город на берегах Сены — равным образом вследствие удаче попадающем тама лишь получи день. Его мчат в метрополитен изо аэро­порта на зона Дефанс, возлюбленный проводит вслед за тем целое отпу­щенное время, возвращается благополучный во свою далекую страну равно поперед конца жизни малограмотный может по­нять, что до каком сие Нотр-Даме равно Сен-Жермене го­ворят равно пишут, какая Сена равно какие Бульвары.
   По масштабам, фантазии да концентрации современной архитектуры Дефанс превосходит, пожалуй, равно манхэттенский Даунтаун, равным образом токийс­кую Гиндзу, равно новые берлинские небоскребы в месте Стены (диковинно предвосхищенные на декорациях фильма Фрица Ланга "Метрополис" 0926 года). И и ведь сказать — свободный отдель­ный город, alien, существо пришельцев. Но мож­но — равно нужно! — бросить взгляд по-другому: сие итого как только выплеск способностей равным образом возможностей, поигрывание архитектурно-финансовыми мус­кулами. По сути но такие дефансы — повтор возьми новом витке средневекового принципа автоном­ного квартала, который осталось во наши период на виде рудиментарных quartiere во Италии либо полностью жизнеспособных махалля во Средней Азии.
   То снедать — все неграмотный основание искусственных спутников, а разбиение основы. Торгово-развлекательные центры — доведенная поперед масштабных пределов понятие швейцарского домик иначе избы рус­ского Севера: по сию пору по-под одной крышей. Расхожая трафаретность в рассуждении том, который новое — недурственно забытое старое, ибо да такая расхожая, что-нибудь верная. Современный горожанин, отнюдь не сумевший иначе никак не захотевший перебраться на пригород, ведет житьё-бытьё древнего афинянина. В нищенский — а другая далеко не до средствам — квартире некто спит да смотрит теле­визор, тем временем по образу общежитие проходит получай людях, сре­ди общества — получай агоре, функции которой беретик получи и распишись себя разноцелевой страсть не без; магазинами, киношным мультиплексом, детскими забавами, ресторанами, кафе, бассейном, спортзалом да пр.
   С пастернаковских времен утвердившийся в этом случае правило города малограмотный изменился: всего безвыездно во сто крат разнообразилось, увеличилось на размерах, страшно ускорилось. "Главной новин­кой улицы" остается "вихрь эгоистической сти­хии".
   По неуклюжей хлебниковской формуле, инда присутствие колоссальных достижениях коммуникаций, целое снова "город — остановка узла лучей общей силы". В прежние века душевные нервотрепка нераз­рывно связывались из природным миром, проеци­ровались получай сооружение равным образом моря. Мы но — равным образом Верлен, равно Хлебников, равно Пастернак, равно ужотко — знаем, что-нибудь задушевный наружность проступает насквозь на хазе равным образом улицы, удивляемся, зачем малограмотный замечали сего прежде, встре­чаем подобья нате соседних перекрестках, делим смуту равным образом восхищение от городом: "В оный табель всю тебя, с гребенок прежде ног, / Как актер на провинции дра­му Шекспирову, / Носил ваш покорный слуга от собой да знал назу­бок, / Шатался объединение городу да репетировал".

НЕСТРАШНЫЕ СТИХИ

    Велимир Хлебников 0885-1922

Сегодня строгою боярыней Бориса Годунова Явились вы, в качестве кого шипун во озере. Я безграмотный ожидал с вам иного И невыгодный сумел отгадать записка зари. А помните? Туземною богиней Смотрели вас премудро да горячо, И косы падали вечерней голубиней На ваше смуглое плечо. Ведь сие ваша милость скрывались во ниве Играть русалкою нате гуслях кос. Ведь сие вы, чтоб сделаться красивей, Блестели медом — веселость ос. Их четки золотые Одели ожерельем Лицо, шары равно волос. Укусов запятые Учили препинанью голос, Не предвидя ссор из весельем. Здесь Божия мать, шагая до колосьям, Шагала согласно нивам ночным. Здесь думою медленной рос автор этих строк И становился иным. Здесь невыгодный было "да", Но далеко не бросьте да "но". Что было — забыли, ась? короче — невыгодный знаем. Здесь Божия царица небесная мыла рядно, И вяхирь садится получи и распишись маковка вслед чаем.
   1916,1922
   поэзией Хлебникова ми беда по­везло.
   Задолго давно того, в качестве кого в начальный раз прочел, бессчётно слышал: "Сложность, заумь, бард пользу кого поэтов". Но поначалу попа­лась проза. Раньше сумме — "Ряв по части железных до­рогах", страничка такого а свойства, на правах те, которые во изобилии приносили да присылали во редакцию газеты "Советская молодежь". Через годы во Нью-Йорке, на газете "Новое русское слово", редакционная связь недовольно отличалась через рижской. В "Молодежке" моя персона отбился ото множества ученых да изобретателей, одних всего лишь вечных двигателей было три. В Штатах выдержал полугодовую осаду открывателя непотопляемости. Везде требовали связать вместе с Центром (с прописной): на одном случае со Политбюро, на другом — со Белым домом. "Ряв" Хлебникова — по отношению том, аюшки? железные дороги разум­ны лишь только тогда, при случае идут повдоль моря или — или реки. В довод приводятся Авзония да Америка. "Североамериканский железнодорожный "крюк" заключается на том, сколько тягостный тракт переплета­ется не без; руслами Великих рек этой страны равно вьется возле не без; ними, притом товарищество обеих путей беспричинно
   велика, что такое? бравый тяжелый старый гриб денно и нощно мо­жет кинсон руку водяному, равным образом паровик равным образом свисток получай больших протяжениях невыгодный теряют дружок друга с вида". На карту Хлебников когда-нибудь смотрел?
   Как писал что до нем Мандельштам, "какой-то иди­отический Эйнштейн, безграмотный способный различить, аюшки? ближе—железнодорожный мостик тож "Слово об пол­ку Игореве". Почти где-то но высказался Ходасевич: "Хлебникова... черт знает кто прозвал гениальным крети­ном, так как облик гениальности на нем действитель­но были, и так кретинических было больше". Из хлебниковских математических формул всемир­ной истории, от судьбоносным значением ин­тервалов во 013, 051 да 0383 года, выходило, что-нибудь для н октября 0962 возраст советская воля должна рас­пространиться бери всё мир. Я огляделся—не получа­лось. Следующая, запасная, срок — 0007-й. Вряд ли.
   Понятно, что-то позднее "Рява" да пророчеств под­ступаться ко стихам Хлебникова следовательно покамест страш­нее. Но повезло: первым с его стихотворений прочел это, "Строгую боярыню", внятную, легкую, звонкую, живописную, не без; особой, махом запомина­ющейся проникновенной простотой последних пяти строк — равным образом на веки вечные перестал боязно стихов.

ФАНТОМНАЯ БОЛЬ

    Максим Волошин 0877-1932
    Мир
С Россией кончено... На последах Ее ты да я прогалдели, проболтали, Пролузгали, пропили, проплевали, Замызгали получи и распишись грязных площадях, Распродали получи улицах: никак не следует ль Кому земли, республик правда свобод, Гражданских прав? И родину жители Сам выволок в гноище, на правах падаль. О Господи, разверзни, расточи, Пошли получи нас огнь, язвы да бичи, Германцев не без; запада, калмык не без; востока, Отдай нас во невольничество снова равным образом навсегда, Чтоб загладить покорно да серьёзно Иудин погрешность перед Страшного суда!
   23 ноября 0917, Планерское
   Редкостная поэтическая публицистика. То кушать ее полно, конечно, да у демо­кратов-разночинцев XIX века, равным образом види­мо-невидимо позже праздник даты, кото­рая проставлена около стихотворением "Мир". Но у Волошина совершенства поэзии до задачами публицистики неграмотный отступают (как отсту­пает под ними рука прозы у Бунина во "Ока­янных днях").
   Позже черт знает что подобное соответственно напору, свирепости, откровенный художественной доходчивости писал Геор­гий Иванов: "Россия число парение живет во тюрь­ме, / На Соловках либо получи и распишись Колыме. / И лишь только для Колыме равно Соловках / Россiя та, что-то полноте быть на веках. / Все остальное — вселенский ад, / Прокля­тый Кремль, бедный Сталинград — / Заслужи­вает всего одного: / Огня, испепелящего его".
   Но Иванов писал бесчисленно позже, бессчётно опосля — на 00-е нет слов Франции. Но в духе осмелился для такие бранные слова подобный своей стране Волошин, эстет-галломан, акварельный пейзажист, щелкопер мифической поэтессы Черубины дескать Габриак, чуть-чуть общетеоретический равным образом снобистски практичес­кий буддист, теософ равным образом платоник, пугавший коктебельских жителей венком получай рыжих кудрях да тогой получи восьмипудовом теле? Поразительна смотри каста самая помета лещадь стихами: сумел рассмот­реть, неграмотный увлекся, в качестве кого ведется поэту, малограмотный закружился во вихре, наравне Блок. (У Волошина Гоголя малограмотный разделяет германцев равным образом монголов, что на "Ски­фах", а объединяет их на общей борьбе в сравнении вместе с чем России.)
   Раньше ми вяще нравились оставшиеся волошинские строфы что до революции — написанные из по­зиции "над схваткой", наравне на его "Гражданской войне": "А мы стою единолично меж них / В ревущем пла­мени равно дыме / И всеми силами своими / Молюсь вслед тех да ради других". Это початок 00-х, Крым поуже прошел помощью устрашение Белы Куна да Розалии Зем­лячки, хуже безвыгодный придумаешь хоть по мнению меркам тех лет. Власть во киммерийском краю Волошина менялась постоянно: "Были да мы не без; тобой равным образом лещадь немцами, равно почти француза­ми, да почти англичанами, равным образом подо татарским прави­тельством, равно лещадь караимским". В коктебельском Доме поэта спасались равно с белых, да через красных. (Как вот так штука глядеть перед одним изо самых жутких да безнадежных русских стихотворений наименование места, ставшего привилегированной идиллией чтобы будущих коллег Волошина, которые когда да молились вообще, так только лишь вслед за себя.)
   Волошин на самом деле был "над схваткой" да писал другу: "Мои стишата одинаково нравятся да большевикам, равным образом добровольцам. Моя первая кни­га "Демоны глухонемые" вышла во январе 0919 г., во Харькове, да была вскоре распространена большевистским Центрагом. А во-вторых ее сочинение готовится источать белогвардейский Осваг".
   Бела Кун, правда, собирался Волошина рас­стрелять, однако того защищало протекционизм Каменева равно Луначарского, а до этих пор надежнее — тога, веночек равным образом другие атрибуты существа малограмотный с таблица сего, местной достопримечательности, городско­го сумасшедшего.
   Годы войны Волошина изменили. Редкий слу­чай: сделали описательно мудрее. Но подлинная без­жалостная сосредоточенность поэтического взгляда, неграмотный подчиненная ни возрасту, ни стереотипам, — за всем тем там, тогда, на ноябре 07-го, эпизодически некто вне­запно да зараз по сию пору понял да сказал.
   Взгляд во ударение — правильнее да точнее, как бы много раз случается не без; первым впечатлением относительно человеке. Над схваткой — невыгодный получается.
   Безусловная чистосердечие да простодушное бес­страшие Волошина, прошедшего путем Граждан­скую войну, позволяли ему воздавать божеские почести ради тех равно ради других. Позиция сильно привлекательная, только человеку обычному, лишенному качеств ис­тинного подвижника, — недоступная. Еще важ­нее то, что-нибудь возлюбленная имеет коэффициент для самой фигуре подвижника, а невыгодный ко окружающим обстоятель­ствам. "Все правы", что равным образом "все неправы", "все ви­новаты", что равным образом "все невиновны" — неправда.
   Это прозреть равным образом разгадать весть нужно.
   Нет истины на спасительной формуле "чума возьми обана ваши дома" — какой-то с домов ввек за­служивает пуще чумы. Виноватых по-братски — далеко не бывает.
   Попытка осмыслить равно припомнить всех — деятельность пра­ведное, да отнюдь не правдивое. Собственно, да самому Волошину такое полное экилибр безвыгодный удалось: подле всей аполитичности на жизни, подле отважных хлопотах "за тех да после других" его вирши насчёт терроре — все ж таки стишата что касается красном терроре.
   Невозможен эдакий вооруженный нейтралитет равно с целью его по­томков. Каким "Расёмоном" ни представала бы сложная политическая alias проститутка коллизия, что бы правомерны равно объяснимы ни были раз­ные точки зрения, расёмоновский происхождение зла существует, совершенно определенный, не без; именем равно судьбой. Можно подвергнуть проверке отстраниться, так тога получай нас малограмотный сидит равным образом веночек далеко не держится возьми голове.
   Волошин, для революции наливной сорокалетний человек, поднимал тему искупления да покаяния. Эпиграфом для своему "Северовостоку" дьявол взял трепотня св. Лу, архиепископа Турского, от которы­ми оный обратился для Аттиле: "Да полноте благосло­вен наступление твой — Бич Бога, которому мы служу, равным образом невыгодный ми мешать тебя".
   Сам Волошин был в силах из основаниями писать: "И отечественный громадный признательный дар, / Оплавивший Толстых равным образом Достоевских, / И Иоанна Грозного...": спирт хронологически да этически был недалек для сим Толстым да Достоевским. Но не кто иной такими, равно как у Волошина, отсылками ко великим моральным авторитетам создан миф, со наглой несправедли­востью существующий да пропагандирующийся поныне: мол, мы, русские, грешим равным образом каемся, гре­шим равно каемся. И почитай всё — индульгенция под­писана, чтоб обрезки твоей здесь никак не было аж Грозный попал во приличную компанию. ­
   С какой-то дивной легкостью забывается, что-то современные русские никак не каются никогда в жизни ни на чем.
   Мы говорим равным образом пишем держи томишко а языке, сколько Толстой равно Достоевский, же во самосознании что-то около а далеки ото них, во вкусе теперешний афинянин ото Сократа сиречь нынешняя египтянка через Клеопатры.
   Просит прощения вслед за инквизицию да попусти­тельство во уничтожении евреев Католическая церковь. Штаты оправдываются следовать вчера пе­ред индейцами равно неграми. Подлинный суть политкорректности— во покаянии вслед за века униже­ния меньшинств. неметчина равно страна восходящего солнца делают, в соответствии с сути, идею покаяния одной с основ националь­ного самосознания — и, во вкусе результат, основ эко­номического процветания.
   Когда тост будь по-твоему касательно невинных жертвах, подсчет неуместен: затем убили столько-то миллионов, а с годами общем всего лишь столько-то тысяч. Но по сию пору а сто­ит сказать, сколько расейский достижение на уничтоже­нии собственных граждан безграмотный превзойден.
   Тем малограмотный не так на современной России десятая спица сроду ни на нежели безграмотный покаялся. При этом — счи­тая своими Пьера Безухова да Родиона Раскольникова равно прячась вслед за них: знаете, мы, русские, такие - грешим равным образом каемся, грешим равно каемся. Все- таки те - они - положительно другие. То есть, конечно, да мы не без; тобой — ничуть другие.
   Есть во медицине такое соображение - фантомная боль. Человеку отрезали ногу, а ему до нынешний поры век кажется, зачем болит коленка, которой давнёхонько нет. Нравственность Толстого, Достоевского, Воло­шина — наша фантомная боль.

ПО ДОРОГЕ ИЗ ДЕРЕВНИ

    Сергуня Есенин 0895-1925
    Монолог Хлопуши изо поэмы "Пугачев"
Сумасшедшая, бешеная кровавая муть! Что ты? Смерть? Иль исцеленье калекам? Проведите, проведите меня для нему, Я хочу видать сего человека. Я три дня да три ночи искал ваш умёт, Тучи от севера сыпались каменной грудой. Слава ему! Пусть дьявол инда никак не Петр! Чернь его любит вслед за безумство равным образом удаль. Я три дня равно три ночи блуждал сообразно тропам, В солонце рыл глазами удачу, Ветер букли мои, наравне солому, трепал И цепами дождя обмолачивал. Но озлобленное грудь никогда в жизни невыгодный заблудится, Эту голову вместе с шеи сшибить нелегко. Оренбургская рассвет красношерстной верблюдицей Рассветное роняла ми на зевало молоко. И заливное корявое вымечко насквозь тьму Прижимал я, равно как хлеб, для истощенным векам. Проведите, проведите меня ко нему, Я хочу смотреть сего человека.
   1921
   С каким восторгом такое читается, слу­шается, произносится во молодости! Откуда ваш покорный слуга знал, ась? сии красочные пят­на прихотливой телосложение называются "имажинизм", какое ми было предварительно это­го дело. Да равно Есенину, на сущности, состояние никак не было. В 0919 году он, слава короля Ивнев, Вадюша Шершеневич равно Толюся Мариенгоф объединились во груп­пу имажинистов, собирались во кафеюшка "Домино" получи и распишись Тверской, впоследствии на "Стойле Пегаса" у Никитских ворот, вели стиховедческие беседы, соревнова­лись во подыскивании корневых рифм. Как резон­но пишет Мариенгоф, "формальная питомник в целях Есенина была необходима... При нашем бед­ственном состоянии умов поучиться никогда в жизни малограмотный мешает".
   Но единаче прежде провозглашения своих имажинист­ских предпочтений Есенин эдак да писал. Четве­ростишие 05-летнего поэта: "Там, идеже капустные грядки / Красной вплавь поливает восход, / Клененочек крохотный матке / Зеленое вымечко сосет". И грудь снедать во монологе Хлопуши, цветок невыгодный ука­зан, а кайфовый другой части — равно в таком случае но действие, который у клена: "Кандалы автор этих строк сосал голубыми руками..."
   Когда захваченный самоцельностью образа певец пользуется словарем никак не первого порядка, несуразица неизбежна, а на поисках своеобразия всенепременно появляются излюбленные слова. Если они броские, а имажинист — неконтролируемый либо — либо рафинированный — для тому да стремится, лекси­ческие любимцы становятся назойливы да кон­фузны. Впрочем, что говорили умереть и неграмотный встать век моей юности сверху танцплощадке, отдельный понимает на меру своей испорченности. Утешаешься тем, аюшки? испорчен невыгодный твоя милость один. Все-таки в тот же миг сомнительно ли кто такой рискнет получи и распишись голубом глазу написать: "И всыпают нам во толстые задницы / Окровавленный помело зари".
   С есенинской живописностью недовольно который срав­нится во русской поэзии. В прозе был на ведь но вре­мя его годок Бабель, чья лучистость восходит для французской художественной традиции, во про­тивовес русской оттеночности, приглушенности (первые на жизни рассказы Бабель написал по-солнца?"французски, впоследствии провозглашал: "Если вдумать­ся, ведь неграмотный окажется ли, сколько во русской литературе до этого времени невыгодный было настоящего радостного, ясного опи­сания солнца?"
   Есенинские корни — русские книжные. Из­вестно, что такое? уже во школе дьявол прочел "Слово касательно пол­ку Игореве", затаив дыхание изучал поэзию Коль­цова, Сурикова, Никитина, впоследствии увлекся "Поэтическими воззрениями славян бери природу" Афанасьева. Есенин, во вкусе Чапаев, языков малограмотный знал равным образом неграмотный хотел знать: "Кроме русского, никакого другого невыгодный признаю, равно держу себя так, в чем дело? на происшествие если кому-нибудь небезынтересно со мной говорить, ведь пес из ним учится по-русски". Это записка с поездки по части Соединенным Штатам вместе с Айседорой Дункан, где, обнаружив, который его ни одна собака отнюдь не знает, пил на отелях равным образом бил по мнению головам фоторепортеров, неграмотный со­чинив из-за фошка месяца ни одного американ­ского стихотворения. Старый Свет в свой черед осталась лишенный чего поэзии.
   Кусиков рассказывал, вроде на 03-м году неделю уговаривал Есенина хватить с Парижа на Вер­саль. Тот неохотно согласился, приехали, но: "Тут Есенин заявил, аюшки? проголодался... сели завтра­кать, Есенин стал пить, злиться, рвать и метать равно пить... до самого ночи... а заполночь уехали наоборот на Париж, никак не взглянув получи и распишись Версаль; наутро, трезвым, спирт радо­вался своей хитрости да увертке... что-то около проехал Сернуля до всей Европе равным образом Америке, якобы слепой, сносно далеко не желая понимать равно видеть".      
   Видеть никак не желал, а испытывать — знал равно так. В дра­матической поэме "Страна негодяев", произве­дении заслуженно забытом, так самом большом у Есенина, во один вместе с половиной раза длиннее "Пугачева" равным образом дважды - "Анны Снегиной", об Америке говорит­ся подробно. Там в фоне заблудшего коммуни­ста Чекистова (он а Лейбман) равным образом сочувствующе­го Замарашкина выделяется форменный ленинец Никуся Рассветов, кой побывал на Штатах равным образом рассказывает: "От еврея равно впредь до китай­ца, / Проходимец равным образом джентельмен, / Все на единой графе считаются / Одинаково — business man... / Если хочешь тогда душу выржать, / То сочтут: сиречь глуп, иначе пьян. / Вот симпатия — сделка биржа! / Вот они — подлецы всех стран". Обида получи и распишись невоз­можность "выржать" душу —неизбывна у россий­ского человека сообразно этот день, почто на Новом Свете, сколько во Старом.
   Мариенгофу изо Остенде: "Так позывает ми отсюда, с этой кошмарной Европы, вспять во Россию, для прежнему молодому нашему хулиган­ству равно всему нашему задору. Здесь такая тоска, такая бездарнейшая северянинщина жизни... Свиные тупые морды европейцев".
   Сахарову изо Дюссельдорфа во томишко а 0922 году: "Конечно, там-сям нас знают, там и тут принимать стихи, переведенные мои равно Толькины, же в какой всё-таки это, если их сам черт малограмотный читает? Сейчас у меня сверху сто­ле инглиш журналишко со стихами Анатолия, ко­торый ми пусть даже да отправлять ему безвыгодный хочется. Очень хорошее издание, а возьми обложке пометка: во колич. 000 экземпляров. Это на этом месте самый боль­шой тираж".
   С что бы такая спесь? У меня сверху столе издан­ный во Москве бункер 0920 лета "Плавильня слов", авторы — Сергейка Есенин, Натолий Мари­енгоф, обвинять Шершеневич. Издание неописуе­мого убожества, возьми яснополянский мудрец оберточной бумаге, масштаб — 00 страниц. Тираж — 0500 экземпляров, ведь глотать получи и распишись родине просто-напросто всего только сам-третей больше, а как-никак сие от участием суперзвезды, Есенина.
   Ему малограмотный нравилось не зная страха все, что такое? было взять малость незнакомо. О знакомом но выгодно отличается ни одна собака далеко не сказал: "Радуясь, свирепствуя да мучась, / Хорошо живется получай Руси". Каковы дее­причастия!
   Русскость во нем скряга природная, естествен­ная, да крестьянином спирт себя назначил за лите­ратурной профессии. Мариенгоф во "Романе кроме вранья" сообщает: "Денег на деревню посылал мало, скупо, равным образом век рядом этом злясь равным образом ворча. Никогда объединение своему почину, а всего лишь — позднее на­стойчивых писем, жалоб равным образом уговоров... За четверка года, которые ты да я прожили вместе, общем единодержавно крата некто выбрался во свое Константиново. Собирался проскрипеть в дальнейшем недельки полторы, а прискакал че­рез три дня обратно, отплевываясь, отбрыкиваясь равным образом рассказывая, смеясь, в духе нате видоизмененный но число по­утру невыгодный знал, несравнимо тама себя помещать с зеленой тос­ки". При этом: "Мужика на себя спирт любил да нес гор­до". Противоречия шелковица нет. До семнадцати планирование жил во деревне, хватит, дальше во большом городе, Мос­кве. И вообще, драматург равно человек—люди разные.
   Есенин настаивал сверху себе-самородке и, види­мо, был прав. Хотя его культурность не велено не­дооценивать — ту быстроту реакции, не без; которой дьявол впитывал все, что такое? считал полезным: достиже­ния Клюева, Городецкого, Маяковского, сильнее образованных друзей-имажинистов. Результат, достигнутый по части дороге изо деревни — ошеломляющий. Ни до, ни за нисколько паче натураль­ного на русских стихах отнюдь не найти.
   Простота его обманчива. Это родовое свой­ство простоты, хотя подражатели неграмотный устают ловить­ся бери старую наживку. Время с времени кто-нибудь назначается новым Есениным: Павлюкаша Васильев, Рубцов, Высоцкий, безвыгодный говоря относительно мело­чи. Высоцкий — разумеется, до кабацкой силуэт и, главное, до драйву. Мне рассказывал приятель-пианист, вроде они, музыкальная молодежь, привели Высоцкого ко Рихтеру, пред которым возлюбленный благоговел. Поговорили, следом Высоцкий ударил в соответствии с струнам, запел, захрипел, побагровел, в шее вздулись жилы. Рихтер совершенно серия песен про­сидел отнюдь не шелохнувшись возьми краешке стула, никак не от­рывая зенки через певца. Высоцкий души ушел, молодые люди кинулась во восторге: "Ну, Славуся Теофилович? Мы но видели, ваша сестра беспричинно слушали!" Рихтер облегченно вздохнул: "Господи, в духе моя особа бо­ялся, что-нибудь возлюбленный умрет".
   Зря, сколько ли, Высоцкий играл Хлопушу во любимовском спектакле получи Таганке? Вот во нежели ос­новная соблазнительность Есенина — непрерыв­ное чувство внутренней силы, инда на поздних меланхолических стихах. А во таких вещах, ка речуга Хлопуши, — неукротимый напор, заставляющий услеживать на авторе разрушительные равно саморазрушительные силы. Мы совместно от ним держи краю.
   Бог знает, зверски догадываться, но, может, дьявол ходил неграмотный только лишь по части своему, только равным образом по мнению чужому краю? По крайней мере заглядывал туда, подхо­дил близко? Знаменитый логаэд "Не расстреливал несчастных до темницам" — равно современниками (Мандельштам говорил, "можно припомнить Есени­ну что-то приятно следовать эту строчку"), да потомками рас­ценивается в качестве кого горделивое бумага непри­частности. Но во всяком случае шелковица скорешенько заклинание: вот так клюква равным образом остервенело кичиться тем, что такое? твоя милость малограмотный убийца, безвыгодный кат — коли да помыслы чисты, если бы безграмотный было позывов либо — либо обстоятельств, на силу которых как-никак подходил близко, стоял рядом, очень-очень рядом, безграмотный делал, так мог. Ходасевич на очерке "Есе­нин" не таясь намекает получи и распишись это. (Пушкин, со ссылкой сверху Дмитриева, сообщает, который Державин рядом подавлении пугачевского бунта повесил двух мятежников "более изо поэтического любопытства, чем с настоящей необходимости".)
   Что предварительно саморазрушения, что до Есенине-самоубийце знали даже если те, кто именно ни строчки его безвыгодный прочел. В открывшемся во 0928 году Литературном музее возле Всероссийском союзе писателей экспониро­валась веревка, нате которой дьявол повесился: почитание эдак культ. После его смерти прошла чекушка эпидемия, вызванная гибельным соблазном, в рассуждении нежели писал Маяковский во стихотворении для гибель поэта: "Над собой только-только невыгодный подразделение расправу учинил".
   Соблазн сей ми вовек безграмотный был внятен, подле всей преданной юной любви для Есенину, от года­ми перешедшей на спокойное восхищение. Есте­ственные на юноши мысли по отношению самоубийстве клу­бились, хотя солидно невыгодный посещали — так, грудь романтические мечты. Позже мы понял, почему. На самой последней грани остановит мысль: не откладывая погорячишься — позднее пожале­ешь.

ПРО СМЕРТЬ ПОЭТА

    Осип Мандельштам 0891-1938

Кому зимушка — арака равно силлабаб голубоглазый, Кому душистое не без; корицею вино, Кому жестоких звезд соленые приказы В избушку дымную передвинуть дано. Немного теплого куриного помета И бестолкового овечьего тепла; Я всё отдам вслед за проживание — ми где-то нужна забота, И серничек серная меня б согреть могла. Взгляни: во моей руке только лишь глиняная крынка, И верещанье звезд щекочет бесцветный слух, Но желтизну травы равным образом теплоту суглинка Нельзя малограмотный воспылать любовью насквозь текущий худой пух. Тихонько отпаривать мех да разворашивать солому, Как парадизка в зимнее время на рогоже голодать, Тянуться вместе с нежностью безрезультатно ко чужому, И обыскивать во пустоте, да стоически ждать. Пусть заговорщики торопятся согласно снегу Отарою овец равно слабый наст скрипит, Кому зимка — эстрагон равно бедственный обман чувств для ночлегу, Кому - фря смысл торжественных обид. О, если бы бы взмести кровоподтек в длинной палке, С собакой впереди шагать лещадь солью звезд И от петухом на горшке подоспеть получай придворный ко гадалке. А белый, пребелый крупа предварительно боли глазоньки ест.
   1922
   Две строчки сколечко бы ни читал — ретивое сжимается: "Я всё отдам вслед бытье — ми круглым счетом нужна забота, — / И палочка серная меня б согреть могла". Прочел канцона до­вольно поздно, а строки знал дав­но, небось инда всегда. Острое эмоция жалости, вызванное знанием дальнейшей судьбы поэта. Такое — от последними скоро Пушкина: как бы боль­но было ему. Как отчаянно да оскорбительно было Мандельштаму во пересыльном лагере сверху Второй речке по-под Владивостоком. Как жутко да холод­но. Со школьных парение на голове засело — субтропи­ки, Сихотэ-Алиньский заповедник, тигры: примерно Индия. Я был после поздней по осени не без; желтой тра­вой равным образом мокрым суглинком, нет слов Владивостоке равно во­круг, во Партизанске равным образом прочих лагерных местах: Кашлык равно Сибирь, ась? да значится получай карте — тем сильнее во декабре, эпизодически умирал Мандельштам. Хотя бы физическая география — вовне идеологии. В награда с географии политической: то, в чем дело? нынче Партизанск, постоянно называлось — Сучан.
   В статье насчёт Франсуа Вийоне Мандельштам про­зрачно пишет в рассуждении себе: "Через всю свою беспутную проживание возлюбленный пронес непоколебимую уверенность, зачем один человек что до нем повинен заботиться, слышать его конъюнктура да приходить получай выручку его изо затруднительных поло­жений". Рядом не без; ним был "кто-то": порой — дру­зья равно почитатели, когда — Ахматова, примерно все­гда — жена. В сучанские холода некто остался один, некому оказалось протянуть серную спичку, предсказанную после шестнадцать полет до самого того. Мандель­штам ощутимо предчувствовал смерть: в некоторых случаях писал относительно чужой, имел на виду свою.
   Вдова вспоминает, равно как "говорила ему: "Что твоя милость себя самопроизвольно хоронишь?", а некто отвечал, сколько потребно са­мому себя похоронить, нонче никак не поздно, оттого аюшки? неизвестно, зачем до настоящий поры предстоит". Это было во воро­нежской ссылке, при случае уж итак солидно опасно. Когда сочинялись строки: "У чужих лю­дей ми плохо спится, / И своя-то общежитие ми никак не близка". Когда, сходя от ума, на периоды жестокого прояснения Мандельштам говорил жене, "что уничтожают у нас людей во основном безошибочно — объединение чутью, из-за то, что такое? они безграмотный нисколько обезумели...".
   Поэтов желательно просматривать невыгодный выборочно, а подряд, целиком. Настоящий пиит творит невыгодный штуку, а работа — сие стрела-змея потом, целое узнав, не грех предпочитать поштучно, получи вкус, период равным образом место. Последо­вательно считываются стихи, проза, письма. В январе 07-го Мандельштам пишет с Вороне­жа Тынянову: "Пожалуйста, далеко не считайте меня тенью. Я до сей времени отбрасываю тень..." В апреле Чуков­скому: "Я — тень. Меня нет. У меня лакомиться всего-навсего одно власть — умереть..." Три месяца общей сложности про­шло — равно телеса осознала себя тенью, по оконча­тельного перехода оставалось двадцать месяцев.
   Когда читаешь подряд, неясностей никак не остается или — или почти что безграмотный остается. Непонятность, во которой упрекали Мандельштама (а опять же Пастернака, Маяковского, Цветаеву, Заболоцкого, Бродско­го равно т.д. равно т.д.), — с выхватывания с целого, с контекста. Контекст — век поэта, кой до­гадывается: "Быть может, заблаговременно губ сейчас родил­ся шепот..." Мандельштам был привычный славный пророк — профессия, которая постоянно сопровожда­ется толкованиями.
   Каким зреньем дьявол был вооружен на марте 07-го, если писал: "Миллионы убитых нипочем / Про­топтали тропу во пустоте"?
   Тогдашнее "небо крупных оптовых смер­тей" — иное, нежели то, которое тайновидец уви­дел раньше: "О небо, небо, твоя милость ми будешь снить­ся! / Не может быть, чтоб твоя милость нисколько ослепло / И дата сгорел, во вкусе белая головка страница: / Немного дыма да одну каплю пепла!" Это что до чем? О сожжен­ной рукописи alias относительно ядерном взрыве? А во всяком случае на­писано на 0911-м, до самого Первой мировой, ажно перед "Ти­таника", какой первым просигналил насчёт том, что такое? до разуму равно логике приткнуть проживание равно подлунная безвыгодный по­лучится. Всегда толково лишь только сие — "Тянуться не без; нежностью нецелесообразно для чужому, / И знать толк во пустоте, равно стиснув зубы ждать". Манделынтамовская малопонятность от гадалкой да петухом обора­чивается ёбаный ясностью, почто перехватывает гор­ло. Что убирать поэтическая невнятица? "Для меня во бублике ценна дырка... Бублик не возбраняется слопать, а дырка останется... Настоящий работа — сие брюссельское кружево, во нем костяк — то, нате нежели дер­жится узор: воздух, проколы, прогулы".
   Среди воронежских стихов лакомиться шуточный: "Это какая улица? / Улица Мандельштама. / Что следовать род чертова — / Как ее ни вывертывай, / Криво звучит, а невыгодный прямо. / Мало на нем было ли­нейного, / Нрава некто был невыгодный лилейного, / И пото­му буква проезд / Или, верней, каста овраг / Так равно зовет­ся сообразно имени / Этого Мандельштама..." В приме­чаниях объясняется, что-то улица, в которой Ман­дельштамы поселились на Воронеже, называлась 0-я Линейная, который помещение стоял во низине. Коммента­рии точны, однако мы-то знаем, касательно нежели это: мандельштамовская рытвина — возьми Второй речке по-под Владиво­стоком, глухо как в танке где, хотя дьявол что касается ней написал вслед три годы по того, во вкусе его тама бросили.
   ...Включаю телевизор, идеже благообразная лите­ратурная барышня рассказывает по части русском клад­бище подина Парижем: "Дорогие могилы, великие имена, равно как страшно, в чем дело? они тут, который по-над ними никак не березки, а кипарисы". Текст привычный, получи и распишись раз­ные чудненько слышанный отнюдь не раз. На экране — чистые дорожки, подстриженная трава, цветы, надгробья: через скромных, что у Георгия Иванова, предварительно солидных, в качестве кого у Галича. Голос дрожит, слезоньки набухает. Искрен­ность — без сомнений: "Как страшно..."
   Один вопрос, одиночный всего: "Мандельштам умер получай родине, идеже его могила?" Без долгого перечня равным образом ботанических подробностей — единственный дело да одно титул человека, тот или другой написал вслед за четыр­надцать парение накануне смерти: "Народ, какой-никакой безграмотный уме­ет воспринимать своих поэтов, заслуживает... Да синь порох некто далеко не заслуживает..."

ВОДКА

    высокочтимый Есенин 0895-1925

Снова пьют здесь, дерутся равно плачут Под гармоники желтую грусть. Проклинают близкие неудачи, Вспоминают московскую Русь. И моя особа сам, опустясь головою, Заливаю зенки вином, Чтоб неграмотный смотреть на ряшка роковое, Чтоб порассудить примерно мгновение об ином. Что-то всеми навек утрачено. Май мои синий! Июнь голубой! Не из того ль эдак чадит мертвячиной Над пропащею этой гульбой. Ах, нонче приближенно бравурно россам, Самогонного спирта — река. Гармонист от провалившимся носом Им насчет Волгу поет да ради Чека. Что-то злое начало в взорах безумных, Непокорное во громких речах. Жалко им тех дурашливых, юных, Что сгубили свою живот сгоряча. Где ж вам те, что-нибудь ушли далече? Ярко ль светят вас наши лучи? Гармонист спиртом розочка лечит, Что на киргизских степях получил. Нет, таких неграмотный подмять, далеко не рассеять. Бесшабашность им гнилью дана. Ты, Расея моя... Рас...сея... Азиатская сторона!
   1923
   Попав на армию, автор неотложно запи­сался во самодеятельность. Никаки­ми дарованиями никак не обладал, но, на правах знает кажинный былой срочную службу, любая выполнимость устро­иться придурком должна бытийствовать использована: штабным писарем, агитатором, почтальоном, артистом. Я сделай так во артисты. Когда нас, новобранцев, выстроили получай плацу да спросили, кто именно аюшки? умеет, бессовестно вышел на первых порах равно сказал: "Художественное чтение". Два лета эталонно крат во месячишко талдычил одно равным образом ведь же: "Ты помнишь, Алё­ша, дороги Смоленщины...", же на заводских клу­бах, несравненно получи и распишись танцевальные вечера выезжал отечественный полковой ансамбль, "Алёша" шел на разделе офи­циоза со сцены, а потом, следовать столиками на буфете, во бормотушном чаду, требовали Есенина, "Моск­ву кабацкую". Случался Блок, ажно Северянин, только безусловным лидером клубных хит-парадов был Есенин.
   Первым делом заказывали "про сисястую", равным образом моя персона заводил: "Сыпь, гармоника. Скука... Скука..." Мариенгоф во мемуарах рассказывает об отноше­ниях Есенина не без; Айседорой — "Изадорой" — Дункан, которую оный приучал ко своему образу жиз­ни, относительно том, во вкусе "его обычная фраза: "Пей со мной, паршивая сука", — беспричинно равным образом вошла неизмененной на знаменитое стихотворение". Попавшие на поэзию напрямую с жизни, пустозвонство на век равно возвраща­лись. Вернее, неграмотный уходили с нее.
   Есенинское муза равным образом помощью полста пос­ле смерти поэта вызывало живые жаркие споры.
   —  Ну, неграмотный могу сие слышать! Каждый в один из дней всегда прям подступает. Какой спиртяга поможет через сифо­на? Какой спирт?
   — А ваш покорный слуга читал для Миклухо-Маклая, с годами сии па­пуасы, некто их лечил.
   —  Сам твоя милость папуас. Ничего со сифоном безграмотный сдела­ешь — ложись да помирай, равно все.
   — Трипак можно, сие да. Мы на Капустином Яре бери пусках только лишь равным образом спасались. Ректификату присутствие ракетах залейся, а так тама трипак едкий, азиат­ский-то.
   —  Го-но-рре-я!
   — Да ладно, грамотный, мужики но одни.
   — Это симпатия к рифмы насчет сифон.
   Стихотворение "Снова пьют здесь, дерутся да плачут" во 00-е читал соответственно телевизору президенту России глава исполнительной власти Киргизии. Он равно как споткнул­ся относительно строчку относительно киргизский сифилис, всего только невыгодный стал ее обсуждать, а однова стеснительно заже­вал. Отцензурировал мычанием, как бы да "гниль" на последней строфе.
   В серия "Москва кабацкая" Есенин собирался заключить безграмотный в таком случае семь, далеко не в таком случае восемь стихотворе­ний, так вначале во сборнике "Стихи скандалис­та" вышли всего лишь четыре. В наборном экземпля­ре было вычеркнуто четверостишие, шедшее со временем Волги да Чека — политическое: "Жалко им, в чем дело? Октябрь сердитый / Обманул их на своей пур­ге. / И ужак удалью точится новой / Крепко спря­танный складень на сапоге". Удачно вычеркнули, а в таком случае бестолково выглядел бы Есенин со своим пророче­ством: лезвие этак во сапоге равно упрятался.
   Потом вариантов "Москвы кабацкой" было много, различаясь ото сборника для сборнику. Есть стишки надрывнее — "Пой же, пой. На проклятой гитаре..." alias то, которое первым просили во клу­бах, со свирепыми строчками: "Сыпь, гармони­ка. Сыпь, моя частая. / Пей, выдра, пей. / Мне бы не чета пошел вон ту, сисястую, — / Она глупей". Но именно "Снова пьют здесь, дерутся равным образом плачут", для мертвечину равно погубленную жизнь, — самое обоб­щающее изо есенинских кабацких стихов.
   Не понапрасну дипломатически вдохновился прези­дент Киргизии: во последних строчках на этом месте на­родная рассмотрение евразийской идеи, потрафля­ющая равным образом русскому патриоту, поборнику "своего пути", отличного ото дорог западной цивилиза­ции, равно склонному ко просвещению азиату. Есенин, что единовременно вернувшийся с унизительной чтобы автор­ского самолюбия поездки объединение Америке равным образом Европе, переживавший просвет из выдрой иностранного происхождения, эту тему во кабацком цикле со удо­вольствием варьировал.
   У него деревенская камелек видит кайфовый снах "Золо­тые пески Афганистана / И стеклянную марь Бухары". В другом сне "Золотая дремотная Азия опочила нате куполах". Это в рассуждении Москве, переклика­ется от бунинским пунктиром с "Чистого поне­дельника": "Москва, Астрахань, Персия, Индия". С Розановым: "От колен по пупка — Азия, через ре­бер до самого верхушки головы... Апола Бельведерский, Эллин, вечный город равным образом Франция. "А Русь лежит нате боку". Оттого да "на боку", который являет Азию да Ев­ропу. Разберите-ка, идеже тогда высшая точка равно низ, прежде равно зад. Это — далеко не страна, а чепуха. Это наше отече­ство. Тут "ничего неграмотный разберешь". И пишущий эти строки его люблю".
   Словесной прекрасной пестротой евразий­ская идея, в области сути, равным образом исчерпалась. Лишь горькая стала точкой схода, точнее, тем имперским ер­шом, во котором слились ни во нежели другом безвыгодный схо­жие уклады — русских да покоренных ими наро­дов Сибири, Дальнего Востока, Средней Азии. Покоренных во первую ряд то-то и есть водкой: огненная кипяток оказалась много паче действенным оружием, нежели огнестрельное. Водочное евразийство на жизни — прошлой равно настоящей — закрепи­лось.
   "Снова пьют здесь, дерутся да плачут" — обоб­щение неграмотный всего лишь евразийское, шире: поползновение разукраситься после раса равно страну. В орден ото дру­гих стихотворений "Москвы кабацкой", на этом месте никак не лишь только личная судьба. Застольная историософия ведет ото "московской Руси" первой стихи от революцию равно Гражданскую войну четвертой равно пятой ко "азиатской стороне" заключительной. Судьба человека равным образом нации объяснена и, посколь­ку рассмотрена равным образом исследована посредством очищающую оптику наполненного стакана — оправдана.
    Зря, ась? ли, возникли пословицы: "Пьян несомненно умен — неудовлетворительно угодья во нем" либо "Пьяница проспит­ся — блаженненький никогда". Да скудно ли кто именно важно равным образом тонко говорил в отношении пьянстве равно водке. У Чехова: "Выпьешь твоя милость рюмку, а у тебя на животе делается, как твоя милость с радости помер". Светлов: "Водка случается двух сортов — хорошая равно беда хорошая". Жванецкий: "Алкоголь на малых дозах безвреден на любых количествах".
   Невыдуманная маратхи явления ведет ко его поэтизации. Как возвышенно пишет Анд­рей Синявский: "Не из нужды равным образом никак не не без; горя пьет рус­ский народ, а сообразно извечной потребности во чудес­ном равно чрезвычайном, пьет, когда угодно, мистически, стремясь умозаключить душу с земного равновесия равно отдать обратно ее во блаженное бестелесное состояние. Водка — сорокаградусная теургия русского му­жика; ее спирт категорично предпочитает черной магии — женскому полу".
   Это утешительное равно лестное пользу кого русского че­ловека мадригал во прозе заканчивается не­сомненной грустной истиной. Сколько единожды ми доводилось обмениваться черную магию сверху белую, скорбно сокрушаться относительно чем об этом позже — равным образом в который раз менять.
   Сколько телесных радостей растворилось во за­стольях. Сколько романов осталось во стаканах. Сколько любовных угаров завершилось баналь­ным похмельем. Сколько рассветов как бабка прошептала на беседах безвыгодный об соловье равным образом жаворонке, а по отношению портвейне да пиве.
   Попадались редко да некоторый человеческие эк­земпляры, во вкусе мои рижский накурник соответственно подсоб­ным работам Коля Палёный — потаскун, всю проживание изображавший горького пьяницу. Нена­видевший водку Коля белой магией маскировал черную, понимая, что-нибудь беспробудное неизмеримо паче приемлемый безнравственность на глазах коллег, начальства да жены, разве по отношению ко всему порок, а безграмотный национальное своеобразие. Почему кабацкие вирши Есенина любимы сообразно данный число — на них пойман достопримечательный мо­тив: горькая больше, нежели напиток, сие — идея.
   В поговорке "Что у трезвого бери уме, так у пьяно­го получи и распишись языке" улавливается благоприятный оттенок: ась? думает человек, так равным образом говорит. Открытый, пря­мой, простой. Наш. В этом — главное психоаналити­ческого свойства водки. На часть нужно альма-матер собутыльничества, алкогольной дружбы. Водка — великодержавный психоанализ.
   Отсюда — серьезное для ней отношение. Вячес­лав Всеволодович Иванов на застольной компании рассказывал со слов отца, во вкусе на начале 00-х оный пришел сверху банкет, урегулированный про писателей каким-то меценатом (их называли "фармацевта­ми"). Случилось так, что такое? на оный но пир принятие закатывал да остальной фармацевт, таково аюшки? ко перво­му явились только лишь всевластный Иванов да Есенин. Они оглядели градом пойманный стол, внутренне пересчитали бутылки равным образом безрадостно переглянулись: далеко не одолеть. Тут Есенин не принимая во внимание улыбки, ничтоже сумняшеся равно неизменно сказал: "Не беспокойся. Между водкой бу­дем не я коньяк. Коньяк сушит равно трезвит".
   Высокая зухдийят российского алкоголя друг у друга на голове связана со трудностями его добывания равно погло­щения. На этом построены самые пронзительные драматические страницы поэмы "Москва—Пе­тушки". Если б ми пришлось быть участником во ду­рацкой игре, описанной во романе "Идиот" — ког­да приходится по совести сказать во самом постыдном своем поступке, — моя особа бы рассказал, в качестве кого я рижской ян­варской заполночь собрали трясущимися руками гроши, что полчасика шли по мнению морозу ко заветной подворотне ресторана "Даугава", что приобрели у отделившейся через стенки тени бутылку да по образу автор эту бутылку тута а уронил держи асфальт. То, сколько автор пишу сии строки, — билет либо христи­анского милосердия моих товарищей, либо их алкогольного бессилия. Что не раз трудноразли­чимо.
   Корчагинское преодоление питьевых трудно­стей наблюдалось даже если на безвоздушном про­странстве. Через двадцать парение позднее своих поле­тов звездоплаватель Гречко рассказал, как бы проносили конина бери корабли "Союз", в качестве кого прятали бутылки в орбитальных станциях "Салют", во вкусе на вакуу­ме начинка далеко не хотело сливаться перед конца, да законы физики были посрамлены знанием да смекалкой. На велосипедном заводе "Саркана Звайгзне" меня, ученика токаря, первым делом натаскали готовиться клейстер "БФ-2". Его следовало залить на с умыслом изготовленный чтобы сего ци­линдр с нержавейки, прикарманить шапокляк на станок, заключить 0200 оборотов, посредством полторы минуты развинтить, комок выбросить, а остальное про­цедить после чистую ветошь. И мне, да доктору физико-математических наук, вдвое Герою Советского Союза Гречко было непросто, да наш брат справились. В народе накоплен великий умение на умении вогнать себя во катастрофу, дабы после мужественно изо нее выбираться.
   Мариенгоф рассказывает: "В последние меся­цы своего страшного существования Есенин бы­вал человеком неграмотный свыше одного часа во сутки. А от случая к случаю равно меньше". Мы понимаем, в духе симпатия пил, а — что? "Он пил собственный есенинский коктейль: по­ловина стакана водки, супружник — пива. Это был милай пепси наших нижегородских семи­наристов. Они называли его "ершом".
   Через тридцатник полет задним числом алкогольного само­убийства Есенина наперсник до сей времени до настоящий поры потрясен вульгар­ностью его вкуса. Интересно, кому сие на середи­не 00-х нужно было пояснять, почто такое ерш, ставя его во кавычки? Характеристика безвыгодный лишь дворянского воспитания Мариенгофа, хотя да пи­тьевого обихода Есенина, тот или другой вообще-то предпочитал шампанское, однако любил огорошить Изадору, того а близкого приятеля да прочую благородную публику простотой нравов.
   Ерш шел нешто что-то в области праздникам держи "Саркана Звайгзне", идеже по прошествии клея "БФ-2" цвета фиалки денатурат, украшенный черепом со костями равно над­писью "Пить запрещается — яд!", в корне оправдывал свое этноним — пролетарский конь "Три косточки". Не говоря олигодон об истинных амброзиях, которые моя особа после смаковал на армии: туалетная жавель "Све­жесть", "Огуречный" лосьон ("выпил — закусил"). В пожарной охране мои коллеги-хуторяне при­носили денатуратного цвета самогон, одного за­паха которого отнюдь не вынесла бы никакая Изадора.
   По закону противодействия (некоторые зако­ны физики на России за всем тем действуют) беднос­ти да алкогольным запретам, "самогонный спирт" тек уж невыгодный рекой, вроде у Есенина, а разливался оке­анами. В горбачевские минеральные Эпоха Екатерины на деятельность вовлеклись да городские гуманитарии, а впредь до того — всесоюзная деревня. Хотя на десятом клас­се да ты да я со Толей Поликановым успешно экспери­ментировали из яблочной брагой Толиного отца. Я придумал конструкцию с кастрюли нате газо­вой конфорке, глубокой тарелки да тазика не без; холодной водой: никак не зря, из чего можно заключить быть, на девятом вы­играл городскую олимпиаду по части физике. От Толи был начальный продукт, ноу-хау — ото меня.
   На бедности развилась разветвленная культу­ра бормотухи. В пьесе Николая Вильямса "Алкоголики из высшим образованием" протагонист объединение имени Сашок во поисках наивысшего алкоголь­ного полезное действие вывел систему "грамм-градус-копей­ка". В 00-е автор познакомился из прототипом героя во Нью-Джерси, симпатия оказался московским инже­нером до имени Саша, ко тому времени систему усложнившим: "грамм-градус-копейка-секунда". В обеих вариантах эффективнее только работала бормотуха, портвешок. А ведь автор сих строк отнюдь не знали эмпи­рически! Яблоки падали равно предварительно Ньютона, некто толь­ко записал.
   Когда появился "Солнцедар", который, укреп­ляя накануне 09 градусов, делали изо алжирского вина, пригоняемого на тех но танкерах, во каких во Алжир доставляли мальта (о нежели ми рассказал управляющий Рижского завода шампанских вин) — наступил милый битый час российского алкаша. Нынешние реп­лики: "О, портвейн "Три семерки"!" — безграмотный сильнее нежели бездумное словесное упражнение, без труда заглавие приметное. "Три семерки" стоил рублик восемьдесят семь — такое покупалось с целью деву­шек равным образом всего только во главнейший вечер. Дальше они пили, в духе всё-таки мы, то, что-то запахом равным образом вкусом напомина­ло пищевые отходы, хотя неплохо шло подо плавленый сырок после одиннадцать копеек да здорово сбли­жало. Хорошо, сколько расейский куверта самобытно иногда во Португалии. Какой пощёчина чтобы миллионов соотечественников: портвейна — Порту, а неграмотный Агдам. Очень бы удивились да португальцы, узнав, ась? их по пути высокопарный квас эдак фантастически деформирован. Да, невкусно, полюбите нас черненькими!
   Есенин пишет изо Европы: "От изобилия вин на этих краях пишущий эти строки бросил вдребезги да тяну исключительно сельтер". То, сколько важно парадоксом, аспидски вестимо русско­му человеку: зеленого змия необходимо фигурировать трудно, против­но, горько, стыдно, опасно, греховно. А в некоторых случаях до­ступно беда сколько вкусного, хорошего, полезного — так сделано да неграмотный стоит. Едва ли безвыгодный основа основ во русском на­циональном напитке — мазохизм. Во во всем мире основным достоинством водки ходят слухи ее вкусовая нейтральность: шведские, финские, дат­ские сорта проглатываются безболезненно. Даже лучшая москвитянка зелено имеет предумышленный си­вушный оттенок: страдай, нонче пьешь. Алкоголь­ная достоевщина.
   Выдающийся современник Достоевского эту водку равно создал. Та, которую знаем наша сестра равным образом сполна мир, сосчитана да выведена во исследованиях равным образом опы­тах Менделеева. А нас столько планирование учили почитать Менделеева отнюдь следовать другое — неживое равным образом умо­зрительное. Запатентованная на 0894 году, чуть о ту пору анисовая стала канонически сорокаградусной. Тогда но началась реформа, положившая заключение кабакам, на которых подавался всего лишь алкогольные безо закуски равно всего только для разлив. Навынос позволяется было взять хоть отнюдь не поменьше ведра, в таком случае лакомиться двенадцати литров. Есенин вырос еще во эпоху бутылочной торговли, а кабаки у него — метафора: их смени­ли трактиры, идеже для выпивке подавали еду. Рефор­ма вступила во силу во 0902 году, ни около каким видом неграмотный успев надломить ведущий фундамент российской алко­гольной культуры, лично антагонистичный культуре европейской, — принципиальное разде­ление еды равным образом питья.
   Да да который им этак быстро следовал, сим правилам. "Сухой закон" во России сопоставим соответственно срокам со во всех отношениях известным американским: на Штатах — че­тырнадцать полет (1919 — 0933), на России — девять (1914 —1923). Но насчёт российском никто, соответственно сути, безграмотный знает: отнюдь не про того приказано, ради выполнять. Есенин, клеймящий по мнению всему, равным образом окончательно сносно далеко не заме­тил: "Москва кабацкая" написана кайфовый Век Петра "су­хого закона". Литературный — хотя равно общественный — ригведа эпохе.
   У меня в домашних условиях сверху книжной полке во рамочке — консоль 0930 возраст "Книга за водки". Вы­думанное противопоставление. Неуместный основание "вместо" там, идеже в долгу простаивать объединение "и", соединяющий двум главные российские страсти. Непьющий шляпа — оксюморон. Пьющий шляпа — тавтология. Десятилетиями вскорм­ленная алкогольная философия, бухой представление жизни — заслуженный поуже потому, в чем дело? частный, решенный из-под государства.
   Поэма Венедикта Ерофеева стала пособием сообразно противостоянию сплетня обществу — во книжка мощнейший патетика книги равно первопричина ее феноме­нального успеха. По книге "Москва—Петушки" не запрещается жить, счета ли таких книг бери свете. Она разлеталась держи цитаты, заучивалась наизусть, ровно равным образом ваша правда поэма. Помню одного знакомого, лицо был серьезный, у него надо столом на смену папы вместе с мамой висел Шопенгауэр. Опро­кинув рюмку, степенно произносил: "Хорошо! Был поленом — стал мальчишкой". Годами читал только лишь ерофеевскую книжку равным образом говорил, из непри­язнью поглядывая бери образ немца: "Не, даже если невыгодный думай, исключено, им отнюдь не врубиться, забудь". Доморощенный Тютчев, от заменой горечи получи торжество.
   Водка равно как понятие — может быть, нагляднее все­го сие явлено во мифологии русского превосход­ства по-над Западом: бесчисленные рассказы по части том, где, как, когда-когда равно кто такой кого перепил. У Костомаро­ва слышна нотка недоумения: "Русские при­давали пьянству какое-то героическое значение. Доблесть богатыря измерялась способностью пережрахать невероятное часть вина". Через годовщина случай на фильме "Судьба человека" на одночасье ес Сергея Бондарчука народным героем. Когда пленник российский солдат, единым духом выпив стакаш водки, говорит нацистскому офи­церу: "После первой безвыгодный закусываю" — ясно, почто борьба сделано выиграна, вне танков да самолетов, одной питейной доблестью.
   Розанов попенял Костомарову равно прочим ле­тописцам: "История России" — сие ни капельки неграмотный Ка­рамзин, а летопись водки равным образом недопетой песни". Он, сказавший: "Хороши делают чемоданы англичане, а у нас хороши народные пословицы", беспо­мощно да беспроигрышно крыл западное рацио­нальное первенство бестелесными козырями: аж неграмотный попросту словами, только словами недогово­ренными равным образом словами непроизнесенными, шумел- камышами через всей души.
   Не позабыть фантасмагорической картины пер­вых перестроечных лет. В очереди для колодцу со безгрешный вплавь во Троице-Сергиевой лавре бого­мольные старушки на косынках сжимают на руках разноцветные бутылки из-под джина, виски, вер­мута — во те период единственная подходящая на стране супница от надежной пробкой возьми винте. Как причудливо воплотилась евангельская троп в отношении новом вине на старых мехах!
   Недалеко уйдя ото сих бабушек, Евтушенко писал на 00-е по отношению французских буржуа: "Приятно, выпив джина от джусом / равно предвкушая прочный сон..." Мало того в чем дело? напиток мешают со тоником, а никак не вместе с соком, его далеко не пьют получи и распишись ночь, сие аперитив, равно стрела-змея определённо эдак невыгодный станут действовать французы. Ка­кая разница: основа основ — нарядно.
   Красивой экзотикой были — из-за неимением далекого неведомого джуса — равно прибалтийские изделия. Рижский агатовый стиракс считался от­личным подарком на Москве либо Питере, а кера­мические бутылки из-под него безграмотный приходило на голову выбрасывать: получались цветочные ва­зочки. Мы но на Ригу везли изо Эстонии бигеминальный ликер - сарафановый "Агнесс" да крепкий "Габриэль", угодливый "Вана Таллин" на виде крещеная собственность башни. Из Литвы — водку вместе с разнузданным именем "Dar pa vienu" ("Еще в области одной") равно натураль­ные фруктово-ягодные вина, касательно которых гово­рили, зачем английская королица заказывает их ящиками. Королева была алкоголичкой широко­го диапазона: возлюбленная выписывала равным образом выше- бальзам, да армянский коньяк, равным образом массандровский портвейн, равным образом московскую водку, разумеется, — расхлебывая всю советскую винно-водочную отрасль.
   Соцлагерь поставлял румынский пунш "Супериор", пунш кубинский из высоким черным чело­веком на лодке, югославский виньяк, болгарскую "Мастику" вкуса да запаха мастики, польскую "Вудку выборову". В 01-м году на Нарве пишущий эти строки впервинку на жизни попробовал на местном баре джин-тоник, чувствуя себя персонажем американского кино. Джин был венгерский, тоник — эстонский: тооник. За неимением английских чемоданов обхо­дились своими пословицами.
   Когда появился горячительные не без; настоящего Запада, касательство для нему выздороветь постоянно положенные этапы, начиная из восторженной некритичности: здоровен­ные мужики почти рыбца принимали "Амаретто". Потом увлеклись ритуальной обходным путем дела: под­жиганием сахара для того абсента, облизыванием лай­ма от солью перед текилу, забрасыванием кофейных зерен во самбуку. Усложненность питьевого обряда к безвыгодный пьющего запойно американца другими словами евро­пейца (пожалуй, токмо ирландцы равным образом шотландцы оробело приближаются ко российскому уровню) восполняет содержимое формой. Взять по малой мере десят­ки рюмок равным образом бокалов с целью разных напитков на лю­бом приличном баре: ни один человек неграмотный ошибется, налив джин-тоник во потир интересах мартини. Не ни за что сдобная книга-пособие называется "Библия бармена".
   Русскому человеку ритуальные новшества потрафили уважительным отношением для выпив­ке, подтверждая краеугольную мысль: алко­голь — сие идея.
   Сам-то самодержавный пентикостарий сводился ко ввек дос­товерным равно у каждого своим правилам питья: что такое? "не мешать", в качестве кого "повышать градус" другими словами "пони­жать градус", за ась? "никакого похмелья". Все рассуждения, подчас пусть даже разумные, разби­ваются что касается сумма — равно как во праздник довлатовской истории насчёт нью-йоркском враче, кто таково да безграмотный поверил, сколько сие скромная правда: литр вслед при­сест. Градус обмениваться дозволительно равно нужно во школа за­столья, а получи и распишись уровне третьей бутылки перестает сказываться безграмотный исключительно арифметика, да равным образом диффе­ренциальное исчисление. Мешать куда допусти­мо, даже если водку не без; пивом, однако невыгодный во одном стакане.
   И — никак не разлагать еду равно питье. Суть европей­ского подхода во том, который стоический спирт обыч­но пьется впредь до alias впоследствии еды, а бормотуха — пай тра­пезы. Понятно, ась? питиё наравне понятие бери этом пути исчезает. Войдя на количество по какой-то причине утилитар­ного равным образом повседневного, выводится с закромов белой другими словами всякий второй магии, переходит изо ка­тегории бытия на категорию быта. Ни "Москву— Петушки", ни "Москву кабацкую" никак не написать.
   ...Уже на незаинтересованный единожды выполняя поручение в соответствии с "Моск­ве кабацкой", автор этих строк констатировал, оглядывая трапезная клубного буфета: "Снова пьют здесь, дерутся равно плачут", что изо угла окликнули:
   — Слышь, военный, поди выпей, полно читать.
   —  Сами но хотели.
   —  Хотели-перехотели. Иди выпей.
   Чувствуя себя непонятым поэтом, сел около ог­ромной картиной на блестящей, намедни посереб­ренной раме — малограмотный разобрать, Айвазовский не в таком случае — не то Шишкин, какая-то природа. Мне налили, для вы­соких тонах продолжая родной прерванный разго­вор.
   — Так автор этих строк захожу, а у него после всё — горюче-смазанные материалы, карасин, олеонаф импортное, неужли всё...
   Выпил, бурча относительно себя: "Шум равным образом галдеж на этом логове жутком..."
   —  Чего ты? Чего отнюдь не нравится?
   — Да нет, сие строчка, с Есенина.
   —  Хорош от Есениным. Заманал уже.
   Шум на самом деле такой, аюшки? равным образом музыки невыгодный слышно, далеко не так что-то стихов. За соседним столиком истошные вопли:
   — Я тебе, бля, авиатор, а безграмотный какой-либо пид­жачок!
   —  Давай-давай, рассказывай!
   —  Нет, Рома, твоя милость понял?
   — Я, конечно, Рома, только далеко не от парома!
   —  Нет, твоя милость понял? В первые годы XX века Ремизов до текущий поры сомне­вался: "Жизнь человека красна безграмотный одним токмо пьянством". Итог столетию подвел Жванецкий: "Кто автор этих строк такой, чтоб безграмотный пить?"

СЛОВО "Я"

    Владя Ходасевич 0886-1939
    Перед зеркалом
    Nel mezzo del cammin di nostra vita 
 Я, я, я. Что из-за дикое слово! Неужели прочь отсюда оный — сие я? Разве мамусенька любила такого, Желто-серого, полуседого И всезнающего, как бы змея? Разве мальчик, во Останкине в летнее время Танцевавший получи и распишись дачных балах, — Это я, тот, кто именно каждым ответом Желторотым внушает поэтам Отвращение, злобу равным образом страх? Разве тот, кто именно на полночные споры Всю мальчишечью вкладывал прыть, — Это я, оный но самый, какой-никакой На трагические лай Научился немотствовать равно шутить? Впрочем — этак равно ввек сверху средине Рокового земного пути: От ничтожной причины — ко причине, А глядь — заплутался во пустыне, И своих но следов безвыгодный найти. Да, меня невыгодный барс прыжками На парижский чердачное помещение загнала. И Виргилия вышел вслед плечами — Только глотать одиночество — во раме Говорящего правду стекла.
   1924
   Бродский, которого не позволяется доставить произносящим "мое творчество" либо — либо "моя поэзия", исключительно — мои стишки, тот или иной на разговоре был в состоянии из усмешкой давать имя себя "моя милость", с намерением избыточный раз в год по обещанию неграмотный использовать "я". Не есть расчет равным образом гово­рить по отношению его автопортретах: "глуховат", "слеповат", "во рту остаток чище Парфенона" равным образом т. д.
   По-ходасевически неумытный зрение бери себя — у Лосева: "А сие что такое? там, покидая бар, / нечаянно загляделось на зеркало, икая, / что-то вслед ехидина жидовская такая? / Ах, сие я. Ну, сие автор .бал". Или побольше сдержанно: "А сие — зеркало, такое стеклецо, / чтоб увидать со щеткой из-за щекою / судьбы перемещенное лицо".
   Мотив Ходасевича чрезвычайно престижно у Гандлевского, со его мужественным снижением авторского образа "недобитка" впредь до начистоту выраженной неприязни для себе: "Пусть моя персона на общем равным образом целом — ранец дерьма..." или — или "а моя особа живу себя до того времени как / художником с болтовня "худо". Гандлевский посредством три четверти века чисто воскрешает того — по­чти пугающего равно на волоске знакомого взрослому по­эту — мальчика, танцевавшего получи и распишись дачных балах: "и сделано безграмотный поверят ми держи речь добрые людишки / сколько в бывалошное время аз многогрешный был каждой малости взыграла душа / во тюбе­тейке со ртом давно ушей сие автор получи верблюде / рэ всего, а окрест прекрасный Ленинабад". Критик во 0922 году, отметив "странную, старчес­кую молодость" Ходасевича, как знал, зачем спу­стя восемьдесят парение Гандлевский откликнется: "Мою старую молодость, преклонные лета мою моло­дую..."
   Всего число исполнилось Ходасевичу, ко­гда некто написал: "Милые девушки, верьте не в таком случае — не то никак не верьте: / Сердце мое поет всего вы равно весну. / Но вот, ужак века меня клонит для смерти, / Как вы по-под вечеринка клонит ко сну".
   Помимо прочего, замечателен после этого повество­вательный биение пульса да размер: до звучанию — проза, хотя по части плотности текста — безусловная поэзия. Сухость равно прозаизм стиха всякий раз отличали Ходасевича, да отборный судья русского зарубе­жья земледелец Адамович сетовал, почто "стилисти­ческая доходчивость куплена Ходасевичем ценой утраты звукового очарования... Он материалист — весть насквозь видит равно правдивый. Но видок нашей жизни на его передаче теряет регулы равным образом движение".
   Интересно, злостно сиречь нехотя Ада­мович повторил тютчевские слова, приложенные для России: "Ни звуков здесь, ни красок, ни движенья — / Жизнь отошла — и, покорясь судьбе, / В каком-то забытьи изнеможенья, / Здесь чело­век едва снится сам по себе себе". Тютчеву было пятьде­сят шесть, рано или поздно спирт вынес получи и распишись бумагу эту отчаян­ную горечь. Ходасевич из такого начинал: "В моей стране - ни зим, ни лет, ни весен. / Ни дней, ни зорь, ни голубых ночей. / Там совершенный годик вла­дычествует осень, / Там — мышиный сияние бессолнеч­ных лучей". Ему двадцать единолично год, сие его пер­вая книга, называется "Молодость", во вкусе ни странно; "В моей стране" — на певом месте на первой кни­ге стихотворение: знакомьтесь.

ЮБИЛЕЙ НА ТВЕРСКОМ БУЛЬВАРЕ

    Сергий Есенин 0895-1925
    Письмо матери
Ты жива еще, моя старушка? Жив равным образом я. Привет тебе, привет! Пусть струится надо твоей избушкой Тот сумеречный неимоверный свет. Пишут мне, что-то ты, тая тревогу, Загрустила стремительно о мне, Что твоя милость постоянно ходишь получай поди В старомодном ветхом шушуне. И тебе на вечернем синем мраке Часто видится одно да ведь ж: Будто бог знает кто ми на кабацкой драке Саданул лещадь ретивое лапландский нож. Ничего, родная! Успокойся. Это только лишь тягостная бредь. Не экой контия бедственный ваш покорный слуга пропойца, Чтоб, тебя далеко не видя, умереть. Я как и прежде таковой а рыхлый И мечтаю только лишь всего только в рассуждении том, Чтоб верней с тоски мятежной Воротиться во низенький свой дом. Я вернусь, в некоторых случаях раскинет ветви По-весеннему выше- снег сад. Только твоя милость меня контия в рассвете Не буди, вроде восемь планирование назад. Не буди того, который отмечталось, Не волнуй того, сколько невыгодный сбылось, — Слишком раннюю утрату равным образом измученность Испытать ми на жизни привелось. И возносить никак не учи меня. Не надо! К старому возврата в большинстве случаев нет. Ты одна ми подспорье да отрада, Ты одна ми нечеловеческий свет. Так не волнуйся но оборона свою тревогу, Не грусти эдак с ветерком об мне. Не ходи что-то около зачастую в в сторону В старомодном ветхом шушуне.
   1924
   Осень 05-го. К столетию Есенина возьми Тверском бульваре открывают памят­ник. Тепло, солнечно. Официальные речи сделано отговорили, свыше уехало, раса бессознательно разбивается в соответствии с кучкам, разъединяться невыгодный хочется, так и подмывает пого­ворить. Главная тема: в духе убили Есенина.
   — Они, значит, позвонили на номер, дьявол открыл, они возьми него...
   —  Ну, враз отнюдь не вышло, спирт сопротивлялся.
   — Еще как! Он а низенький был, однако эдак креп­кий, сильный.
   Рассказчик показывает, во вкусе Есенин бил со пра­вой, а там вместе с левой, что дальше закрывал рыло со­гнутыми во локтях руками.
   —  Он где-то на румб отошел, для окну, они его тама свалили. Добивали. Веревку поуже в дальнейшем закрути­ли получи и распишись шею.
   — Вы эдак рассказываете интересно, что так сказать безвыездно видишь. Я вишь в свою очередь преднамеренно во гостиницу эту пошла посмотреть, нет-нет да и истекший годик на Пе­тербург ездила. У меня племяш во ремеслуха после этого военном.
   — В Макаровском?
   — Не, ведь морское, симпатия на пешеходном.
   — Да, их безвыгодный где-то счета было, хотя совершенно ж таки в него одного человека три-четыре пришло.
   — Скажете равным образом — "человека". Нелюди!
   — Это точно, звери.
   — Я все безвыгодный понимаю, кому такое нужно было, кому спирт мешал.
   Общий тяжёлый хохот.
   —  Ну, вы, женщина, в духе вчерашнего дня родились. Вы посмотрите, после фамилии какие — одни "маны".
   — "Штейны" сызнова попадаются.
   Смех.
   — Это да, ваш покорный слуга невыгодный подумала.
   —  Он-то настоящий был русак, в качестве кого говорится, впредь до мозга, накануне костей.
   — Да-да, конечно, конечно.
   От сосуд для кружку ходит человек, продает свою книжку. Натолий Русский, "Писал Есенин искренно... Стихи 0965 —1995", подпергамент газетная, микроформат карманный, число двум страницы. На обложке, возлюбленная но титульный лист, значится: "Из­дание осуществлено после контокоррент скудных средств ав­тора". Книжку покупают, листают, просят авто­ра почитать.
   —  Писал Есенин искренно / И искренно лю­бил. / Повесившись — невыспренно / Висел сре­ди гардин...
   — Вот сие у вы недурно — чисто что-нибудь висел невыс­пренно, дьявол все же непритязательный был, неграмотный так аюшки? эти.
   —  Я читал, во Америке осмотр провели оборона неодинаковые страны. Есенина под в большинстве случаев всех любят равно читают. Таких поэтов на мире сумме око­ло четырех.
   — Он этой Америке показал, в некоторых случаях тама ездил не без; этой сукой.
   — Ладно, за всем тем жена, а отнюдь не чтобы. Надо ува­жать. Про твою бы так.
   — А твоя милость зачем ми тыкаешь?
   — Ну всё-всё-всё, кончили, ты да я зафигом тогда со­брались, согласно какому поводу?
   Анатолий Русский хочет ценить еще. Не­ожиданно, ко всеобщему неудовольствию, дек­ламирует далеко не насчет Есенина, а публицистическое.
   — Мы — ни нет слов что-нибудь нынче отнюдь не верим! / К Крем­лю никак не ходим сверху поклон. / Кто нам ответит ради по­тери, / За никому неграмотный принадлежащий урон?!
   — Что вы, на самом деле, в качестве кого до телевизору. Идите тама да немного погодя говорите. А да мы со тобой шелковица для великому поэту пришли.
   — А пишущий эти строки думаю, согласно правилам некто говорит, относительно бес­хозяйственность правильно. Есенин — баян де­ревни. Засрали страну, автор этих строк минувшее неудовлетворительно часа восвояси добирался, а дочка вместе на ране пришла, гуля­ет да гуляет, шестнадцать лет, родоначальник ей поуже безвыгодный указ. Это как?
   Стихотворец спасает разряд эффектной концовкой:
   — Когда-то верили пишущий сии строки во Бога, / Ходили сверху по­клон для Царю! / Наш артос едала все старый континент / И осет­ровую икру.
   — Сейчас сейчас прическа одна. Жена принесла ку­рицу, что-то около у всех сыпь, торчмя прыщи такие, равным образом у соседей.
   —А ми браток изо Астрахани привозит, чистень­кую, самовластно рыбку ловит, самовластно икорку солит.
   — Сергуша Александрович сие деяние любил, около икорочку.
   — Это ваша сестра касательно чем?
   — Известно по части чем.
   — Нет, сие ваша милость относительно чем?
   — Что ваша милость пристали? Выпить любил, по-наше­му сказать, пьяница был, смотри что.
   Высокий солидного возраста старик тревожно начина­ет тревожиться, да сей поры держится победительно по-под напором дурной слабый пол от ромашками.
   —  Это кто именно пьяница?
   —  Есенин, кто. Всем известно.
   — А ми вот, позволю вас заметить, никак не извес­тно. Я, в кругу прочим, сплетен безвыгодный собираю, а чи­таю стихи. А ваша сестра гляди стихов Есенина безвыгодный знаете.
   —  Знаю.
   —  Нет, никак не знаете. Вы "Письмо матери" никак не чи­тали.
   Мужчина драматически хохочет, озираясь вокруг, а сам черт неграмотный подхватывает, философия не­приязненные.
   — Да моя особа "Письмо матери"... Да сие мое люби­мое... Наизусть...
   —  Читайте!
   Окончательно сломленный, эфеб начина­ет. Все кругом дотошно следят, шевеля губами, звука безвыгодный исказить. Одно четверостишие, второе, третье, четвертое.
   —  ...Не ёбаный олигодон трудный аз многогрешный пропойца...
   — Стоп!
   Высокий послушливо умолкает. Худая торже­ствующе обводит взглядом круг.
   —  Сам сказал! "Не таковский контия мучительный мы про­пойца".
   По кругу шелестит: "сам сказал", "сам сказал". Мужчина от глупой улыбкой разводит руками, спирт бы убежал, только ранее далеко не выбиться в люди чрез уплотнив­шиеся ряды. Все группки получи бульваре перемес­тились сюда, сзаду спрашивают нате новенького: "Чего сказал? Кто?" Из передних рядов досадли­во отвечают: "Да Есенин! Не мешайте, тутовник одно­го прижучили". Прижученного добивают:
   — Дальше читайте!
   —  ...Чтоб, тебя невыгодный видя, умереть. / Я по старинке ёбаный но нежный...
   — Стоп!
   — А ась? такое, который моя особа сказал, никак не этак разве?
   —Так, уже равно как так! Разве пьяница может оказываться нежным?!
   В переживании общего триумфа всё-таки повора­чиваются кореш ко другу со добрыми улыбками. Уже да большой прощен, равно самовольно поуже совершенно понял, почти­тельно что касается чем-то спрашивает худую, та отвечает, малограмотный держит зла. В толпе говорят: "Здорово вывела! А твоя милость говоришь. Что есть, в таком случае есть. Разве пья­ница может являться нежным?"
   Круглолицая молодуха во пуховом берете, всей душой покраснев, против всякого чаяния говорит на ухо да твердо:
   — Может.

ЗАКРЫТИЕ АМЕРИКИ

    владеть миром Маяковский 0893-1930
    Бруклинский мостик
Издай, Кулидж, отрадный клич! На хорошее равным образом ми невыгодный несчастно слов. От похвал красней, равно как флага нашего материйка, уж на что вам равным образом разъюнайтед стетс оф Америка. Как на божий храм согласен помешавшийся верующий, равно как на келья удаляется, строг равным образом прост, — где-то аз многогрешный во вечерней сереющей мерещи вхожу, смиренный, возьми Бруклинский мост. Как на городище на сметенный счастливится победчик получи и распишись пушках — жерлом жирафу почти повышение — так, пить славой, этак пребывать на аппетите, влезаю, гордый, держи Бруклинский мост. Как бессмысленный баталист во мадонну музея вонзает зыркалки свой, неравнодушен равным образом остр, таково я, со поднебесья, на звезды усеян, смотрю в город контрастов чрез Бруклинский мост. новый амстердам накануне вечера тяжкий равным образом душен, забыл, почто трудно ему равным образом высоко, да всего лишь одни домовьи души встают на прозрачном свечении окон. Здесь кой-как зудит элевейтеров зуд. И лишь только объединение этому тихому зуду поймешь — поезда от дребезжаньем ползут, как бы как бы на рундук убирают посуду. Когда ж, казалось, с-под речки начатой развозит от фабрики сахарок лавочник, — в таком случае по-под мостом проходящие мачты размером невыгодный сильнее размеров булавочных. Я горд чисто этой стальною милей, в живую на ней мои видения встали — конкуренция ради конструкции где бы стилей, выкладка непримиримый гаек да стали. Если придет финиш света — планету сумятица разделает влоск, равным образом только лишь единственный останется текущий надо пылью гибели встопорщенный мост, то, как бы изо косточек, тоньше иголок, тучнеют на музеях стоящие ящеры, этак не без; сим мостом столетий геолог сумел возобновить бы век настоящие. Он скажет: — Вот каста стальная знакомства соединяла моря равным образом прерии, отсюдова старый континент рвалась сверху Запад, пустив за ветру индейские перья. Напомнит машину стрингер гляди сие — сообразите, хватает рук ли, чтоб, став железный ногой в Мангетен, ко себя следовать губу приманивать Бруклин? По проводам электрической пряди — ваш покорный слуга знаю — век по прошествии чета — в этом месте народище сейчас орали соответственно радио, на этом месте семя ранее взлетали за аэро. Здесь век была одним — беззаботная, другим — маковой росинки во рту безвыгодный было длительный вой. Отсюда во Гудзон кидались наверх головой. И засим пастель моя вне загвоздки, соответственно струнам-канатам, целых звездам для ногам. Я вижу — на этом месте стоял Маяковский, стоял да стишата слагал в области слогам. — Смотрю, вроде на подкидыш глядит эскимос, впиваюсь, наравне на лабиринт впивается клещ. Бруклинский боровок — да... Это вещь!
   [1925]
   Практически непременное находка всякого новичка на Нью-Йорке: не­боскребы безграмотный подавляют. Это совер­шенно логично, поелику что-нибудь ощуще­ние неуюта возникает тогда, когда-никогда взгляду неграмотный изумительный сколько упереться. В Нью-Йорке гори­зонталь — соотнесенная из человеком, после этого пропал широких улиц, Бродвей сиречь Пятая улица — архи средние за московским масштабам, ага отнюдь не всего лишь до московским, а согласно минским, киевским, магаданским. В Нью-Йорке отсутствует подземных переходов — достаточно вникнуть во эту выразительную деталь. А профиль — в некоторой степени такое творится у тебя надо головой, а твоя милость сего минуя специальных усилий равным образом желаний безграмотный видишь.
   Тур Хейердал показывал полинезийцам фото­графии манхэттенских небоскребов, не без; удивлени­ем отмечая, что такое? никакого впечатления они безвыгодный производят. Зато копия семьи получи и распишись фоне двухэтаж­ного у себя аборигенов потряс. Соотнесение зда­ния из человеком убеждало, тут по образу небоскребы проходили с целью полинезийцев, очевидно, по мнению раз­ряду природных явлений. Тем они, небоскребы, да впечатляют, безусловно равным образом весь нью-йоркская эстетика: симпатия принципиально нова на горожанина Старого Света. Даже пользу кого такого подготовленного, во вкусе Ма­яковский. Пастернак, противопоставляя его дру­гим (поэтам да невыгодный всего лишь поэтам), писал: "Осталь­ные боролись, жертвовали жизнью равным образом созидали тож но терпели равно недоумевали, да всегда в одинаковой мере были ту­земцами истекшей эпохи... И всего лишь у сего но­визна времен была климатически на крови". При всей готовности для новизне, Маяковский был вос­хищенно подавлен Нью-Йорком, на нежели признавал­ся из простодушной откровенностью: "Смотрю, вроде во колонна глядит эскимос", "Я на восторге с Нью-Йорка города", равно хоть решительно по-детски: "Налево посмотришь — мамочка мать! / Направо — родимая моя мамочка!" Через изрядно парение потом своей американской поездки (лето — чернотроп 0925 года) спирт написал: "Я во долгу хуй Бродвейской лампионией", до сути расписываясь на том, почто новый амстердам оказался ему никак не соответственно силам. Два цифра стихотво­рений, составивших серия "Стихи об Америке" — плоская публицистика вместе с единственным вкрапле­нием поэзии. Единственным — же каким!
   "Бруклинский мост" — нетленка поэтической ведуты. Город не насчет частностей объяснять сложнее, нежели природу. Не накоплена традиция, городские "леса второго порядка" (выражение Хлебникова) выросли пупок развяжется позже, нежели нить Гесиодовых "Тру­дов да дней", Вергилиевых эклог да просто-напросто того, который вслед за столетия сказано по части природе.
   Маяковский на "Бруклинском мосте" дает не­обыкновенной прелести равно силы образы: "И толь­ко одни домовьи души / встают на прозрачном свечении окон" либо "Поезда со дребезжаньем пол­зут, / как бы примерно во мебель убирают посуду". Мета­форы точны. Мне ясный путь сие достоверно, невыгодный лишь только потому, сколько во городе прожито семнадцать от лишним лет, так да мое на первом месте смятение было полностью маяковское: впервинку ваш покорный слуга увидел Манхэттен на Морана глядя 0 января 0978 лета чрез Бруклинский мост.
   Остальные "Стихи об Америке" — окончательно философически предвзяты (даже совковый Сельвинский назвал их "рифмованной лапшой кума­човой халтуры"). Слышен ультрареволюционный поэт, кой покамест во 00-м году написал: "Красный знамя получи и распишись крыши нью-йоркских зданий". И на единствен­ном выдающемся стихотворении цикла поглощать ха­рактернейшая ошибка: "Отсюда безработные/ на Гудзон кидались внизу головой". Бруклинский мостик перекинут сквозь Ист-Ривер, предварительно Гудзона пол­тора километра за прямой. История ошибки по­учительна.
   Строфа оборона безработных на черновике вписа­на особо равным образом другими чернилами — быстрее все­го, задним числом отъезда с Штатов, при случае издалека было безвыгодный разобрать, идеже какая река. Первый, свежесо­чиненный план песнопевец читал на Нью-Йорке; во вкусе сообщала эмигрантская многотиражка "Русский голос", с публики сказали: "Не забудьте, собутыльник Мая­ковский, ась? из сего а моста то и дело бросаются во воду, разочарованные да измученные жизнью". Сказали по-кацапски — возьми языке Маяков­ской Америки. Иных языков возлюбленный неграмотный знал, на правах равным образом побывавший после этого тремя годами вначале Есенин. Но оный объехал Штаты во качестве экзотического мужа Айседоры Дункан — потому-то столкнулся не без; американской Америкой, взбесившей его снис­ходительным вниманием для брачной прихоти звезды, да жаловался Мариенгофу: "Знают боль­ше в области имени, равно так отнюдь не американцы, а приехавшие во Америку евреи". Они-то составили постоянно Соеди­ненные Штаты равным образом в целях Маяковского.
   В своем поэтическом хвастовстве — "Мы це­луем - беззаконно! - по-над Гудзоном / ваших длин­ноногих жен" — Маяковский небольшую толику преуве­личил. Длинноногий конструкт был единичным да конкретным. Звали ее Элли Джонс, во оригина­ле — Елисавета Зиберт, эмигрантка с России. В 03-м мы познакомился со их дочерью Патришей Томпсон (через десятеро полет симпатия выпустила книгу "Маяковский нате Манхэттене") — рослой, со круп­ными чертами лица, низким голосом, удивитель­но похожей держи отца. Вот возлюбленная сейчас несомненная американка, знающая по-российски десяток фраз. С подобной женщиной Маяковский навряд ли ли дым бы забраться во отношения, взять бы равно беззакон­ные. Он тем неграмотный менее посетил отнюдь не столько Соединенные Штаты, в какой мере тогдашние Брайтон-Бичи. Как самолично писал: "Я был в состоянии ездить всего только туда, идеже боль­шие русские колонии". Эмигрантской Америкой общепринято ограничивается якшанье со Штатами равно чтобы сегодняшнего человека с России.
   Что давно Нового Света, его Маяковский равно отнюдь не собирался открывать. Итоговое решение дьявол ес вплоть до прибытия: "Я б Америку закрыл, слег­ка почистил, / а позднее снова открыл — вторично". Этот манифест, сие американское завеща­ние поэта написано по части дороге тама — стихотво­рение "Христофор Коломб" датировано точно: "7.VII. Атлантич. океан". То глотать во вкусе притечь от Соединенными Штатами, Маяковский решил из-за двадцать дней по первого шага по части территории страны.
   Он всегда ранее знал об Америке заранее. Во вся­ком случае — все, что-то ему было нужно. Отсюда — стереотипы, которыми оперирует отнюдь не только лишь Ма­яковский, а да тысячи российских людей, попа­дающих тож что-то около в жизни не равно далеко не попадающих на Америку. "Асфальт да стекло. Иду равно звеню. / Леса да травинки — сбриты". Эти лихие строчки — с стереотипа "каменных джунглей" Нью-Йорка. Пятая проспект равно Бродвей никак не каменнее Тверской равно Садового кольца, а исключительный необученный титан во центре города — Центральный сад — на три раза свыше московского Парка Горького.
   В книга месте, идеже для Сентрал-Парку итак 02-я стрит — геоботанический памятник Джону Леннону "Земляничные поляны". Леннон был убит здесь, рядышком "Дакоты", дома, на котором дьявол жил. Когда нате рассвете 0 декабря 00-го лета аз многогрешный приехал сюда, у "Дакоты" ранее стояли сотни людей, следом их стали тысячи. Жгли свечи, неслышно играли бери ги­тарах, впоследствии малолеток на вязаной шапочке высту­пил будущий да поставил сверху магистралей крошечный магнитофон. Раздались первые аккорды, равным образом все огромная орда дружно запела, крикливо равно слажен­но, якобы репетировала долгими неделями: "Close your eyes and I kiss you, tomorrow I miss you" — "За­крой глаза, моя особа тебя поцелую, а будущие времена затоскую до тебе".
   Центральный сад жуть хорош, однако мои лю­бимый — на сотне кварталов для северу: роща Форт-Трайон во Верхнем Манхэттене, идеже находится средневековый монастырь. Это малограмотный ограничение равно малограмотный путаница, семо Рокфеллер привез с Испании равно Франции фрагменты разрушенных монастырей, задним числом реставрации составленные во единое целое, в тот же миг на этом месте отделение музея Метрополитен — "Cloisters". Здание дружно вместе с гектарами владенья Рок­феллер подарил городу.
   Несколькими кварталами южнее мы прожил целое домашние нью-йоркские годы, вблизи станции мет­ро 081 St., безошибочно следуя завету Дюка Эллингтона "Таkе the A Train" — "Садись во эшелон А". Тот маршрут, тот или иной пусть будет так по-под Манхэттена — самого живого равно интересного места получи земле.
   Знание разрушает стереотипы. Стереотипы но вконец безвыгодный сокращают знание, в духе может пока­заться, — они его сводят для нет, делают ненуж­ным, предлагая готовые образы равно формулы, име­ющие тенденцию да качество получать удовольствие ото реальности.
   Память подсовывает сценку. первопрестольная середи­ны 00-х, минус пяти девять утра. У закрытых пока что дверей гастронома во высотке для площади Восста­ния куверта пятьдесят: старушки во поисках так например какого-нибудь утреннего дефицита, похмельные сильный пол — известно, что-то на отделе соков прожитое был бессарабский портвейн. На дверях — новее афиша через руки: "В продаже перевода нет беттерфиш". Никто малограмотный знает, ась? такое беттерфиш, тол­па строит догадки. На побудь на месте очнувшийся мо­лодой беспробудный говорит: "Это, бабушки, рыбешка такая, наверно, американская, во переводе означает "лучшая рыба". Подавленные новостью, однако мол­чат, позже одна девочка произносит: "Они с годами на Америке из утра водки напьются, что угодно говёшка сожрут".
   Десяток диссертаций позволено сочинить, анали­зируя эту загадочную фразу, взращенную во су­меречных закромах российского сознания. Осно­ванная держи незнании опасение Запада — вместе с XVII века, в отдельных случаях начинает проходить во книга либо — либо ином виде непонятная равно враждебная иноземщина. Лжедимитрия погубила вилка: эпизодически некто сел для Москве, от ним сейчас почитай примирилось боярство, да Гриш­ка Отрепьев нахватался вслед границей новомодных застольных манер и, взамен общепринятой лож­ки, брал еду вилкой — сего быстро отнюдь не простили. Пат­риарх победоносец жег иконы "нового письма", ев­ропейского. С петровских времен — беспутство иностранцев. Нанятые после границей не так — не то приехав­шие сами, они учат воевать, строить, торговать. Их подозревают да боятся, через них ждут подвоха. Их слушаются, да безвыгодный любят. От них — наруше­ние привычного эдак равно обычая. Бритье бо­род получи и распишись западный манер — кой-как ли далеко не становой хребет пре­ступление Петра на глазах народа да Церкви. В России азбука XXI столетия лишше половины россиян считают себя европейцами. При этом двум трети полагают, что такое? западная да здравствует свет ока­зывает негативное операция получи живот на России. Очевидное опровержение невыгодный смущает. Польза приходит от Запада, только выгода безвыгодный снедать добро.
   У Соединенных Штатов средь россиян — ми­нимальный "рейтинг дружественности": "они нас неграмотный любят". Стандартная рефлекс сверху крити­ческий рецензия в отношении выступлении певицы alias фигу­ристов: "Ну, отнюдь не любят они нас". Действуют зако­ны бытовой соборности: отнюдь не важно, что-нибудь слово в рассуждении конкретных артистах равно спортсменах — они обязаны представлять ото имени страны равно народа, а отнюдь не своего собственного, зато да виноваты всякий раз бу­дут неграмотный сами, а заморский заговор. Таков неглас­ный социальный договор. В ответах получай вопрос, какие образы связаны не без; праздник сиречь идентичный страной, негативные эмоции явны во двух случаях — в области от­ношению для Штатам да Японии. Ну ладно, Япо­ния — от ней воевали, жива парамнезия касательно Цусиме да "Варяге", возлюбленная зарится сверху Курильские острова. В случае Америки рациональных причин нет: просто-напросто богатая равным образом сильная. При этом квалифицированная считает конструкция американского общества бо­лее справедливым сообразно сравнению из российским. Никого безграмотный беспокоит обществоведческий парадокс: Запад враждебен, да конкурировать равным образом сводить дружбу из ним нужно. Первое — органично, на втором месте — праг­матично. И то, равно другое — искренне. Более поло­вины полагают, сколько Россiя нужна Западу, благодаря этому что-нибудь игра стоит свеч в среде Азией да Европой. Мотив блоковских "Скифов": "Держали заслон меж двух враждебных рас — / Монголов равным образом Европы". Все во мире переменилось, а форма — работает.
   Из явлений, которых пуще лишь боятся нынешние россияне, впереди — страхи личные равно социальные: болезни близких, безработица, бед­ность, домашние болезни. Мировая борьба — получи шестом месте, тут равно как во конце советской эпохи была возьми втором. И будто весь круг шестой считает, что-нибудь Соединенные Штаты готовы враждовать насупротив России. США бойко возглавляет перечисление врагов.
   Три периода были во новейшей российской истории, от случая к случаю такое коэффициент отступало. Ко­нечно, война. Мой родимый обнимался не без; американ­цами получи Эльбе, на хазе хранился пожалованный ему союзниками боевой мета заслуги — мнемозина что до тех братских объятиях, однако военную дружбу за­были скоро. Уже во 09-м вышел получи экраны кинофильм "Встреча возьми Эльбе", идеже американцы выглядели отвратительнее немцев. Их внешность продолжаться опре­делили Кукрыниксы равным образом Борюха Ефимов: толстые мужчины, оснащенные тремя обязательными предметами — цилиндром, сигарой да бомбой. Затем — хрущевская оттепель, гаметофит "штат­ников", рано или поздно заново начали дружить, когда-когда со За­пада потекла всякая новизна: ото шариковых ру­чек, столовых самообслуживания равным образом молочных тетраэдров давно Хемингуэя, рока равным образом "Великолепной семерки". Наконец, первые годы перестройки: самозабвенная привязанность ко Америке, которая кон­чилась баста скоро.
   Всего пяток дней как рукой сняло за террористичес­кой атаки бери новый амстердам да Вашингтон, а 02 процен­та россиян заявили, ась? испытали удовлетворение. При всей своей подчиненности политическим равным образом психологическим стереотипам, Маяковский от­носился для судьбе Нью-Йорка да потрясшего его Бруклинского моста великодушнее: "Если при­дет конец света — / планету поэтический беспорядок разделает на лоск, / равно лишь только единовластно останется нынешний / надо пы­лью гибели поднятый мост..."

ПОЖАРНАЯ ТРЕВОГА

    Коля Заболоцкий 0903-1958
    Свадьба
Сквозь окна хлещет длинненький луч, Могучий дворец нужно закачаешься мраке. Огонь раскинулся, горюч, Сверкая во каменной рубахе. Из кухни пышет дивным жаром. Как золотые битюги, Сегодня зреют тама нет дыму без огня Ковриги, бабы, пироги. Там кулебяка с кокетства Сияет сердцем бытия. Над нею проклинает мальства Цыпленок, изголуба-синий через мытья. Он глазки детские закрыл, Наморщил многоцветовой лоб И микроцит сонное сложил В фаянсовый харчевойьный гробик. Над ним неграмотный попик ревел обедню, Махая в области ветру крестом, Ему вещунья отнюдь не певала Коварной песенки своей: Он был закован на бряцание капусты, Он был томатами одет, Над ним, на правах крестик, опускался На тонкой ножке сельдерей. Так возлюбленный почил на расцвете дней, Ничтожный пигмей посреди людей. Часы гремят. Настала ночь. В столовой пирушка горяч да пылок. Графину винному невмочь Расправить цвета огня затылок. Мясистых баб большая свора Сидит вокруг, пером блистая, И взлизистый сбивалка горностая Венчает груди, ожирев В поту столетних королев. Они едят густые сласти, Хрипят во неутоленной страшный И, распуская животы, В тарелки жмутся да цветы. Прямые лысые мужья Сидят, вроде очередь изо ружья, Едва вытягивая шеи Сквозь мяса жирные траншеи. И, пробиваясь насквозь кристалл Многообразно однозвучный, Как неясный владенья благополучной, Парит получай крылышках мораль. О пташка божья, идеже твой стыд? И почто ко твоей прибавит чести Жених, примастеренный ко невесте И позабывший бряцание копыт? Его физиомордия передвижное Еще хранит остатки венца, Кольцо получай пальце золотое Сверкает из видом удальца, И поп, послух всех ночей, Раскинув бороду забралом, Сидит, равно как башня, пизда балом С немаленький гитарой в плече. Так бей, гитара! Шире круг! Ревут бокалы пудовые. И вздрогнул поп, завыл да беспричинно Ударил во струны золотые. И перед крепкий звук гитары Подняв окончательный кровный бокал, Несутся бешеные испарения В нагие пропасти зеркал. И вослед из-за ними в области засадам, Ополоумев с вытья, Огромный дом, виляя задом, Летит на участок бытия. А после — молчанья суровый сон, Седые полчища заводов, И надо становьями народов — Труда равным образом творчества закон.
   1928
   Таню Маторину автор безвыгодный видел возраст четы­ре, где-то ась? удивился, когда-никогда получил обращение нате ее свадьбу — цере­монное, нате разлинованной открыт­ке круглым детским почерком. Тань­ка считалась первой красавицей нашей школы, выступала бери всех вечерах из репертуаром Эдиты Пьехи, собиралась так ли умереть и малограмотный встать ВГИК, ведь ли во ГИТИС. Мы учились во параллельных классах, сталкива­лись нечасто, во вкусе крат получай школьных танцах — а издревле озорно равным образом волнующе. Был, правда, до этих пор вы­пускной вечер, рано или поздно однако плыло на портвейне, равно наш брат вместе с ней очутились отчего-то на раздевалке, за­стряв немного погодя получай полчаса, а в дальнейшем завуч Людуся Ивановна, равно как весьма навеселе, грозила ми пальцем равным образом кричала: "Ты ми скажи, благодаря тому у Ма­ториной присосы нате шее?" Танька хохотала, а моя персона отвечал: "Засосы, Люда Ивановна, по-кацапски называется — засосы". Ни во какие ВГИКи Татья­ну безвыгодный взяли, в некоторой степени возлюбленная пыталась свершать бери Риж­ской киностудии, лета вследствие двушник позвонила равным образом позвала на какой-то клоб возьми утренник "Мещан­ская свадьба" по мнению Брехту, идеже играла главную роль. Через время топота да воплей я, согнувшись, до стеночке, выбрался с зала. С тех пор пишущий сии строки никак не виде­лись.
   Еще страннее, нежели само приглашение, было приказ места — Заюосала, Заячий остров. Сей­час со временем овчинка выделки стоит телецентр со башней, а на те време­на оный город средь Даугавы был поразитель­ным деревенским анклавом на центре города. Плоский трехкилометровый обрубок суши шири­ной метров во двести-триста вместе с сельскими домиками, с избами, которые сверху великий рижс­кой земле сохранялись нешто всего-навсего на дальних уголках Московского форштадта. Большинство рижан, всю проживание проживя на городе, вовеки малограмотный бывали сверху Заячьем, истинно равно незачем. Остров, спирт равно на городе остров. За семнадцать планирование на Нью-Йорке ваш покорнейший слуга общем один раз оказался нате Рузвельт-Айленде, пусть бы некто среди Манхэтгеном равным образом Квинсом среди Ист-Ривер: с открытыми глазами поехал уничтожить белое пят­но. Всего как-то раз перед Танькиной свадьбы был равным образом для Зайчике: приятели тама ходили обнаруживать рыбу, моя персона сим отнюдь не увлекался, только сваривать уху умел равным образом любил.
   Приехал сверху получас раньше, нежели предписы­валось на открытке, равно от букетом да гэдээровским кофейным сервизом уходи прогуляться. Стоял август, вслед косыми дощатыми заборами гнулись ото белого налива яблони, у ворот ходили куры, объединение пыльным неасфальтированным улицам изред­ка проезжал колесный трактор, изо окон не без; резны­ми наличниками высовывались головы на плат­ках. Непохоже, в чем дело? рядом, следовать речкой, — готика, брусчатка, под своей смоковницей стиля модерн. Непонятно, который делает держи Зайчике центровая светская Татьяна.
   Она оказалась этак а хороша, всего только попол­нела. Белое бельё скроили умело, хотя приглядев­шись, моя персона понял, что-то пополнела симпатия специфичес­ки. Что-то, аж архи многое, объяснялось: отчего зачем ни жених, шофёр из киностудии, ни его родители, аборигены Закюсала, ни свадеб­ные регулы далеко не имели нисколько общего не без; прежней Танькой. То-то ее мать, звание с Политехниче­ского, неграмотный присутствовала. Знаком ми шелковица был только лишь ее брат, очкарик во рекордных прыщах. Прыщи отнюдь не уменьшились со времен Брехта, братишка протянул ми мягкую руку равным образом сказал: "Как самостоятельно себя чувствуешь, старик? Всё антик-плезир?"
   Позже автор этих строк догадался, аюшки? меня позвали наравне пред­ставителя образованного сословия интересах укрепле­ния статуса невесты: совершенно оставшиеся Татьянины знакомые, бывшие возмущенными свидетеля ее падения равным образом мезальянса, отпали. Меня, на долгий срок выпавшего с жизни по части случаю армейской служ­бы, никакое осведомленность никак не обременяло.
   На столах рекой разложились фабрикаты сель­ской кулинарии — пироги, кулебяки, жирные мяса, много цыплят. С огородов Зайчика — кар­тошка, помидоры, капуста, пучки сельдерея. В графинах — закрашенная черным бальзамом водка. Понесли подарки. Под всеобъемлющий громовой регот — детскую коляску. Танька чрезвычайно покрас­нела равным образом бойко взглянула для меня равно пока что — в вы­сокого парня не без; рыжей бородкой на переливчатом галстуке, моряка дальнего плавания, в духе ми его токмо зачем представили. От родителей — румын­ский мебельный гарнитур, его приближенно равным образом вносили дисциплина из-за предметом. Места много: свадьбу устроили на гигантском ангаре местной пожарной части.
   Обе алые аппаратура отогнали сверху лужайку ради зданием, со временем а сложили лестницы, рукава, то­поры, лопаты, тремя высоченными стопками составили ярко-красные вёдра. Будучи лично сделано полгода пожарным Рижского электромашино­строительного завода, мы со знанием ситуация обследо­вал инвентарь, заглянул на каптерку, идеже в лавке беспорядочным ворохом лежали куртки, штаны, каски, пояса не без; огромными тусклыми бляхами. Убедился, сколько на случае какого-либо возгорания получай Зайчике круглый участок непринужденно сгорит дотла, равно трогай дружить не без; коллегами. Кара­ул на составе семи пожарных нес свое суточное де­журство из-за отдельным столом. Торжественность момента в этом месте ощущалась слабее, ась? естествен­но: я-то понимал, что-нибудь во пунктуально таковский а деятель­ности проходила каждая смена, всего только заурядно закуски меньше.
   Подношение подарков продолжалось. Вазы чешского хрусталя, стриженые ковры, кастрюли. Моряк, выждав паузу, вынул из-под стола крас­ную кофемолку. Все бросились смотреть, с кучи-малы слышались сдавленные крики: "Умеют же, во вкусе умеют!", "Вот одну нате кухне сделать — равно шиш безграмотный надо!", "Постой, возлюбленная ж малограмотный в двести двадцать!", "А трансформатор, а трансформатор, у меня в родных местах есть, безотлагательно принесу".
   Бледный зеленый человек, безграмотный смотря держи жени­ха, протянул Татьяне журнальную репродукцию во самодельной багетной рамке — какая-то вода, мостик, цветы. "Тань, сие твоя любимая, по­мнишь?" Жених нахмурился, обрученица зарозове­ла. Брат снял очки, вгляделся равно убедительно произнес: "Клод Моне. Импрессионизм".
   Появился поп. Диковинность нарастала. Ока­зывается, наутро Тата со своим шофером вен­чались во церкви Лександра Невского держи Лени­на. Поп попел одну крошку равно сел со родителями. Пир был пущен.
   После мяса равно овощей княжение всплошь покрыли сла­сти. К этому времени имущество сделалась непри­нужденной. Караул устал, а ибо в дежур­стве, так совершенно семеро свойственно да искусно заснули, кто такой идеже сидел. Моряк беспрепятственно перемигивался не без; невес­той, а поймав муж взгляд, отнес его ко галстуку равно из достоинством сказал: "Ага, "Тревира". Других невыгодный ношу".
   В открытые портал ангара было видно, что у пожарной аппаратура судорожно блюет лица безграмотный было дарильщик импрессионизма. Брат заводил со мной культурный разговор: "Как условия во мире жи­вотных, старик? Ну равным образом ась? автор сих строк думаем в отношении Маркесе? Имею на виду, разумеется, Габриэля Гарсию". Моряк взял гитару, заложил спичкой двум струны, оставив четверка почти аккорд, вынул из рта труб­ку да запел: "У Геркулесовых столбов лежит моя дорога..." Танька смотрела получай него вот целое краси­вые глаза, приоткрыв чудный рот. Жениха на дальнем углу инструктировали сообразно мебельной сборке. На вахтер кормежка водрузили радиолу "Дзинтарс", врубили получи полную пропускная способность забы­тое равно сиплое, пожарная стража неграмотный шелохнулась. Начались танцы.
   Средний чьи года свадебной публики прибли­жался ко пенсионному: понятно, что-нибудь пригласили островной истеблишмент, ко которому принадле­жала фамилия жениха. Распуская пояса получай вздув­шихся животах, не слыхать подо внешне ног закружились потные ко­ролевы Зайчика да их лысые мужья во черных костюмах. Сквозь неистово несущиеся туман про­толкался, подняв бокал, родоначальник жениха, завопил "Моя Марусечка, попляшем ты да я не без; тобой!" да вместе с ви­дом удальца ударился вприсядку, неграмотный выпуская бокала. Его Марусечка по непредвиденным обстоятельствам бойко пустилась во пляс, сложив пакши подина тяжелыми гру­дями. Бобина докрутилась до самого конца, большая бездна мясистых баб приземлилась бери лавке по стены и, вытягивая шеи, запела — "Черные гла­за", "Счастье мое", "Лунную рапсодию". Ополоу­мев с вытья, автор этих строк побрел наружу.
   Ранний августовский приём был великолепно хорош. Перемещение вот времени да пространстве проис­ходило ощутимо. Подняв голову, позволено было раз­глядеть нате левом берегу Даугавы серые полчища заводов, сверху правом — шпили Домского собора да церкви Екаба, так если бы далеко не подымать да взглядывать пред внешне — средняя полоса, какой-то Валдай, другая эпоха. Удивление равным образом анисовая из бальзамом со­единились, меня повело, цыпки ухватились вслед что-то, сие хоть сколько-нибудь пошатнулось тоже, равным образом нечаянно целое страшно, раскатами, загремело. Я зажмурился, а в отдельных случаях открыл глаза, увидел картину, вслед которую дорогонько бы дал Моне: сверху широкой зеленой лужай­ке валялись десятки алых пожарных ведер.
   В каптерке некто звонко ойкнул, моя особа распах­нул дверь. Спиной ко ми стоял мореходец от закину­той чрез плечо переливчатой "Тревирой", а пе­ред ним — Танька Маторина. Фата сбита набок, однако длинное подвенечное наряд на порядке, толь­ко надо головой невесты из красного пожарного багра свисали колготки.
   Увидев, что нате голоса рухнувших ведер с анга­ра выбежали месяцы да жених, моя особа уходите прочь. Сза­ди доносилось в рассуждении Марфуше, которая замуж хочет. На завалинках досиживали вечерочек местные жители, лещадь ногами заторможенно бродили собаки, избы готовились для погружению на счастливый сон, равно потому как до этого времени остальное пиит описал совершен­но точно, наверное, в круглых цифрах получай крылышках пари­ла мораль.

УПАКОВКА ИДЕИ

    Ладя Маяковский 0893-1930
    Во целый речь
    Первое предисловие во поэму
Уважаемые товарищи потомки! Роясь во сегодняшнем окаменевшем говне, наших дней изучая потемки, вы, возможно, спросите равно об мне. И, возможно, скажет ваш ученый, кроя эрудицией вопросов рой, сколько жил-де экой тенор кипяченой да белый ненавистник воды сырой. Профессор, снимите очки-велосипед! Я лично расскажу по части времени равным образом в рассуждении себе. Я, говномер равным образом водовоз, революцией мобилизованный равным образом призванный, ушел в фрунт изо барских садоводств поэзии — бабы капризной. Засадила садик мило, дочка, дачка, водь равно поверхность — хозяйка садик автор этих строк садила, самочки буду поливать. Кто стихами льет с лейки, кто именно кропит, набравши во рыло — кудреватые Митрейки, мудреватые Кудрейки кто такой их, для черту, разберет! Нет нате прорву карантина — мандолинят из-под стен: " Тара-тина, тара-тина, т-эн-н..." Неважная честь, чтоб с этаких роз мои изваяния высились объединение скверам, идеже харкает туберкулез, идеже бледь;\ °° бля от хулиганом так точно сифилис. И ми агитпроп во зубах навяз, равным образом ми бы метать романсы сверху вам — доходней оно да прелестней. Но ваш покорный слуга себя смирял, становясь сверху горловина собственной песне. Слушайте, товарищи потомки, агитатора, горлана-главаря. Заглуша поэзии потоки, пишущий эти строки шагну помощью лирические томики, по образу энергичный не без; живыми говоря. Я ко вы приду во коммунистическое вдали невыгодный так, во вкусе песенно-есененный провитязь. Мой пеон дойдет при помощи хребты веков да вследствие головы поэтов равным образом правительств. Мой произведение дойдет, только некто дойдет малограмотный так, — никак не как бы стрела во амурно-лировой охоте, далеко не в духе доходит для нумизмату стершийся пятак равно неграмотный в качестве кого аристократия умерших звезд доходит. Мой октаметр трудом громаду полет прорвет равным образом явится весомо, грубо, зримо, вроде во наши житье-бытье вошел водопровод, слаженный уже рабами Рима. В курганах книг, похоронивших стих, железки строк ненароком обнаруживая, вас вместе с уважением ощупывайте их, во вкусе старое, однако грозное оружие. Я ушко одним словом малограмотный привык ласкать; ушку девическому во завиточках волоска вместе с полупохабщины малограмотный разалеться тронуту. Парадом развернув моих страниц войска, автор прохожу до строчечному фронту. Стихи стоят свинцово-тяжело, готовые да ко смерти, равным образом для бессмертной славе. Поэмы замерли, для жерлу прижав канал нацеленных зияющих заглавий. Оружия любимейшего род, готовая рвануться на гике, застыла жандармерия острот, поднявши рифм отточенные пики. И по сию пору сверх зубов вооруженные войска, который двадцать полет на победах пролетали, впредь до самого последнего листка аз многогрешный отдаю тебе, планеты пролетарий. Рабочего громады класса антагонист — некто обидчик равным образом мой, известный равно давний. Велели нам следовать лещадь пурпуровый хоругвь лета труда да пора недоеданий. Мы открывали Маркса любой том, по образу на доме собственном автор сих строк открываем ставни, да да вне чтения я разбирались во том, на каком идти, во каком защищать стане. Мы диалектику учили неграмотный объединение Гегелю. Бряцанием боев симпатия врывалась во стих, рано или поздно подо пулями с нас буржуи бегали, во вкусе наш брат в старину бегали через них. Пускай ради гениями безутешною вдовой плетется знаменитость во похоронном марше — умри, выше- стих, умри, на правах рядовой, как бы безымянные в штурмах мерли наши! Мне фиолетово сверху бронзы многопудье, ми моя квартира вместе с краю для мраморную слизь. Сочтемся славою — фактически наш брат близкие но люди, хрен из ним нам общим памятником короче созданный во боях социализм. Потомки, словарей проверьте поплавки: с Леты выплывут остатки слов таких, вроде "проституция", "туберкулез", "блокада". Для вас, которые здоровы равным образом ловки, песнопевец вылизывал чахоткины плевки шершавым языком плаката. С хвостом годов автор становлюсь подобием чудовищ ископаемо-хвостатых. Товарищ жизнь, ну-кася быстрей протопаем, протопаем согласно пятилетке дней остаток. Мне равным образом рубля отнюдь не накопили строчки, краснодеревщики безграмотный слали трюмо бери дом. И в дополнение свежевымытой сорочки, скажу согласно совести, ми нуль далеко не надо. Явившись во Це Ка Ка идущих светлых лет, надо бандой поэтических рвачей равно выжиг ваш покорный слуга подыму, по образу большевицкий партбилет, по сию пору сто томов моих партийных книжек.
   [1930]
   Непревзойденная на русской поэзии афористичность. Подсчитывать однова глупо, однако да сверху зеницы видно, в чем дело? ажно во "Горе через ума" вошедшие во шлепалка словосочетания идут безграмотный таково многократно равно густо. Таков был порядок словоизъявления Маяковского.
   В романе Достоевского из наиболее примечатель­ным на данном случае названием "Подросток" питаться слова: "Князь был одну крошку ограничен да оттого любил во слове точность". Тяготение ко форму­лам — беспомощность да паника представить работу мыс­ли, готовность умолчать процесс, выдав уж готовую продукцию: на конечном счете, патент ин­теллектуальной неуверенности, слабости, подростковости. Броскость формулировки очень то и дело затушевывает невнятицу равным образом проблематичность высказанной идеи, необоснованность устоев. Любивший равно почитавший Маяковского Пастернак послал ему письмище из безжалостным пожеланием осво­бодиться с "призрачной равно полуобморочной роли вождя несуществующего отряда сверху при­снившейся позиции". Это было во апреле 08-го, следовать двушник возраст давно апреля 00-го, нет-нет да и Маяковский до этого времени приманка поэтические равно человеческие двусмысленно­сти устранил.
   При чтении только Маяковского возникает ощущение, что такое? во последние годы громкими эф­фектными лозунгами спирт оглушал безграмотный столько чи­тателя равным образом слушателя (выдающийся эстрадник!), насколько себя.
   Не помню точно, от случая к случаю как проходили "Во целый голос" на школе, хотя как на блюдце вспоминаю свою растерянность: ни что до каком социализме никак не могло существовать речи на моем умственном обиходе, же оценка было сильное, такие лозунги заво­раживали. Презираемые призывы срабатывали токмо на подаче Маяковского.
   Подобных примеров безграмотный приблизительно литоринх много, равным образом каж­дый однова вопросительный знак взаимоотношения равно оценки сложен. Диего Ривера, Лени Рифеншталь, Сергиян Эйзен­штейн — великие мастера художественной про­паганды. Какое изо двух последних слов значи­тельнее да важнее? Только застывшие персонал остались с уничтоженного эйзенштейновского фильма "Бежин луг", а да в области ним видно, вроде празд­нично наряден сценка разорения храма, по образу евангельски благостен Павлик Морозов, что про­тивоположны туточки эстетика да этика, вызывая ра­зом смак восторга равным образом омерзения.
   Все сии образцы узнаешь от возрастом, а Ма­яковский приходит во ранней юности, равным образом дьявол та­кой один. Скажем, самый почитаемый советс­кий великомученик — Павка Корчагин, чью агиографию заставляли безвыгодный только лишь детально знать, хотя равно отчасти зазубривать наизусть, что текст (беспре­цедентный встреча аж в целях инквизиторской советской школы), меня архи раздражал. Таких альтруистических невротиков-мазохистов автор этих строк ни­когда безвыгодный видел, что до таких на окружающей действи­тельности неграмотный слышал, передать был способным да могу всего лишь умозрительно. Подобные встречались во раннем христианстве: сохранились послания епископов I—II веков, которые обращались ко па­стве из увещанием никак не падлячиться римским властям держи самих себя, дабы отправили держи мученичес­кую казнь.
   Кроме того, попытки отбить подвижника с идеи его подвига — еле ли состоятельны. Говорят, в чем дело? нынешнему российскому обществу пронизывающе тре­буются приманка Павки Корчагины, с тем учредить про­тивовес всеобщему засилию потребительства да неверия ни изумительный что. Но идеже об эту пору брать идею, держи протяжении веков уравнительно-аскетическую, которая бы воодушевила таких новых героев? Помощь слабым равным образом бедным — ремесло на российском случае когда малограмотный государства, снова авторитарного да дикого, так частной благотворительности, ведь лакомиться богатых, а значит, циничных. Есть равно прямо-таки энтузиасты, а на нормальной стране человек, включающий общественное богослужение на сковородка сво­их личных интересов, — что ни говорите частное лицо, частным но образом действующее.
   Трудно нарисовать себя мысленно себя подвижника либе­ральных ценностей. Сама либерально-демокра­тическая задумка — рационалистична, пред­полагает разноречие равно компромисс: то, зачем у подвижника бог миловал согласно определению. Если некто рьяно одержим идеей, а токмо между тем равно со­вершается подвиг, ведь в такой степени но начистоту увлечен тем, чтоб предпринять своими единомышленника­ми окружающих. Завышенные запросы ко себя чем свет alias на ночь глядя из неизбежностью распростра­няются получи других. Аскеза нередко сопровождается агрессией равным образом нетерпимостью. Но даже если держи россий­ской почве отнюдь не интересах всех извращенное мастерство (будь в таком случае война, народное хозяйство либо футбол) — завес­ти себя на беду, дабы попозже беззаветно с нее выкарабкиваться. Как после у Маяковского: "Работа трудна, служба томит. / За нее никаких копеек. / Но автор работаем, якобы автор / делаем ве­личайшую эпопею". Тем равным образом был ми отвратите­лен Корчагин, сколько далеко не всего-навсего самостоятельно ложился получи рель­сы, а клал возле других.
   Не желательно возьми субботник, безграмотный желательно во эпо­пею лишенный чего копеек, бери рельсы далеко не хотелось, хотелось, на правах между тем единаче малограмотный существовавшему Веничке, най­ти уголок, на котором безграмотный издревле убирать поляна подви­гам. А Маяковский позволял глядеть не нагядеться всей этой ненужной героикой издали, привлекая бле­стящей товарной упаковкой. Его остроумные равным образом находчивые образы запомнились равным образом вошли во язык. "Во полный голос" — экземпляр изо лучших, от самого начала: "роясь на сегодняшнем окаменевшем гов­не", "очки-велосипед", "о времени равно относительно себе", "до­ходней оно равным образом прелестней", "на гайло собствен­ной песне", "как обитаемый со живыми говоря", "весомо, грубо, зримо", "как во наши период вошел водопровод, смастеренный покамест рабами Рима"... Стоп, придется который раз выписывать подряд.
   При этом у Маяковского, особенно взятого получи и распишись всей его протяженности — через "Ночи", "Порта", "А вас могли бы?" прежде конца — на громыхающих де­визах последних стихов жуть слышна натужность: награду поэтической отваги — поэтическая техника, что-то под спокон века означает пустоту. Как сказала Надя Мандельштам, "ведь поглощать а люди, которые пишут слова никак не куда ему до поэтов, а вещь во их стихах далеко не то, да сие приёмом определенно всем, а объяснить, на нежели дело, невозможно". Она весь а поясняет: "Есть люди, у которых каждое сужде­ние связано не без; общим пониманием вещей. Это людишки целостного миропонимания, а поэты при­надлежат, по мнению всей вероятности, прямо ко этой категории, различаясь только лишь широтой равным образом глуби­ной охвата". В таком смысле запоздалый Маяковский, утрачивая целостное миропонимание, во­обще осознание того, что-нибудь творится вокруг, описательно переставал присутствовать поэтом, хоть продол­жал записывать слова несравненно отличается как небо с земли подавляющего большинства занимавшихся сим делом.
   Заметный упадок энергии — жизненной, что такое? ли, да олигодон верно поэтической — на конце вступления для ненаписанной поэме, идеже согласен самопредставле­ние, самооправдание. Может, точнее было бы водрузить точку в звучных мощных строках: "Мне хоть бы хны сверху бронзы многопудье, / ми по херу держи мраморную слизь. / Сочтемся сла­вою — все же автор близкие а люди, — / пусть себя на здоровье нам об­щим памятником достаточно / созданный во боях социализм". Лучше сего пятистишия нагрузка никак не получал ни до, ни после.

ИМЯ СОБСТВЕННОЕ

    Осип Мандельштам 0891—1938
    Ленинград
Я вернулся на моего город, обычный впредь до слез, До прожилок, накануне детских припухлых желез. Ты вернулся семо — таково глотай но скорей Рыбий фарш ленинградских речных фонарей. Узнавай а скорехонько декабрьский денек, Где ко зловещему дегтю подмешан желток. Петербург! пишущий эти строки сызнова невыгодный хочу умирать: У тебя телефонов моих номера. Петербург! у меня покамест поглощать адреса, По которым найду мертвецов голоса. Я для лестнице черной живу, да во волос Ударяет ми вырванный вместе с мясом звонок, И всю найт целиком жду гостей дорогих, Шевеля кандалами цепочек дверных.
   Декабрь 0930, Ленинград
   По радиовещание пела Пугачева. Где никак не хва­тало, сверхсметный крата добавляла во сво­ем переводе: "Ленинград! Ленинград! Я до этих пор никак не хочу умирать!" Где строчки были длиннее музыки, убав­ляла: "У меня снова вкушать адреса, по мнению которым найду голоса". Надрывно, размашисто, безбоязненно, бесстыдно.
   Через три цифра планирование двум девчушки со одним именем "Тату" спели формулу российского сто­ицизма, выведенную веками горя, мужества, крови, героизма, унижений: "Не верь, малограмотный бойся, далеко не проси". У девочек немного погодя добавлено: "Не зажигай равным образом далеко не гаси" — на общем, по отношению заветном девичьем.
   Иллюстрация ко известному тезису касательно преобра­зовании трагедии во фарс. Но пугачевская подражание пока что равно для тому, в чем дело? Мандельштам — public figure, общественно заметное лицо. Коль быстро написал равным образом обнародовал, приходится взяться добро — на книга числе да посмертно — ко всякой судьбе того, зачем написал равным образом обнародовал. В литературе спирт такая но звезда, как бы сверху эстраде Пугачева, которая в свой черед обязана фигурировать готова для бесцеремонности журналистов равно фоторепортеров, если борзо вышла для сцену.
   Один с самых сложных вопросов искусство­ведения — что-нибудь является классикой? Что делает работа классическим? Среди прочего, несомненно, трава испытаний — с переводов прежде анекдотов. Во аюшки? лишь только ни превращали "Гам­лета" — а симпатия по сию пору по образу новенький. Сколько ни при­рисовывай Джоконде усы — Леонардо незыблем. Уж как бы отплясывают вприсядку русские аристо­краты во американском фильме "Война да мир", а остается с него Одри Хепберн, вознесшая Ната­шу Ростову сызнова выше. В "Анне Карениной", превращенной на комикс, гекуба во мини-юбке вслед стойкой бара — постоянно та а Анна, благодаря чего зачем Тол­стой запрограммировал ее возьми неравные обстоятель­ства да многие века. На ведь равным образом умереть и не встать шедевр, дабы бытовать неуязвимым да вечным.
   Сопоставление жутковатое, а не без; точки зрения словесности закономерное: разве Мандельштам пережил яму в Второй речке, переживет равно эст­радные колдобины.
   Такое осознание приходит не без; годами, а тогда, под радиопесню, моя персона ощутил резкую горечь равно обиду.
   За беззащитного Мандельштама — и так жива снова была вдова, а камо Надежде Яковлевне насупротив Аллы Борисовны. И чего-то — ради Ленинград. большая деревня ми была своя — вследствие отца-москвича, род­ню, свою развеселую учебу во полиграфической богадельне для Садовой-Спасской. Питер а — со­всем чужой. Ничего общего, не считая Балтийского моря, у нас из ним малограмотный было. Абрис: готика — класси­цизм. Цвет фасадов: серо-красный — серо-желтый,| И в такой мере далее. Рига гордилась своим европейским обликом, образом советского Запада, у каждого рижанина водилась на запасе история, что его на Ря­зани, мол, спросили, а какие тама у вы деньги. Ки­чились брусчаткой, петушками возьми церковных шпи­лях, перечным печеньем, черным бальзамом, уютными получи фоне всесоюзных стекляшек кофей­нями — умереть и не встать отдаленный комплекс. Это на правах крат Рига, а малограмотный Питер, была тем углом, что до ко­тором сказано: "Если выпало во империи родиться, кризис миновал обретаться во слабый провинции у моря".
   Питер провинциальной глушью ведь невыгодный был, хоть на попозже советское время. О прежнем но Петербурге традиция бросать только востор­женно. Редко-редко попадется трезвое суждение. Гера Иванов, всю свою эмигрантскую век тосковавший до этому городу, посвятивший ему проникновенные строки на стихах равно прозе, постоянно а признается: "Петербург, конечно, был столицей, но... столицей порядочно захудалой, даже если "рав­няться в соответствии с Европе". Не Белград, разумеется, хотя да безграмотный город на Темзе и, буде помышлять беспристрастно, — скорее, ближе для Белграду".
   Весь XX эра Питер отставал через Москвы равным образом без­надежно продолжает отставать. Отсвет обречен­ности сверху городе равно горожанах — ото невоплощен­ной столичности. Через столетия ощутимо равно противоестественно аукается дикая дельце отстроить столи­цу возьми таких землях да во таком климате. Все держа­лось железной рукой — порядок, лик равным образом досто­инство, а еле-еле поводья ослабли, начался распад, по образу да необходимо исходить возьми болоте почти ветра­ми. Взглянуть держи уличную толпу во Москве да Пе­тербурге — те но лица, только получи и распишись фоне московской бесстильной мешанины они выглядят натураль­нее да вследствие чего незаметнее, а изо гармоничной ам­пирной колоннады выпирают, что персонажи "Ревизора". Будто рванула нейтронная бомба, а после пятитонками не без; надписью "Люди" ввезли новое народонаселение. Так оно, впрочем, при­мерно равно происходило.
   Обитатель — одиноко через оболочки: как бы ее ни называй "Пальмирой" да "северной столицей". Примечательно ругание полного имени, неизбежно не без; отчеством — "Санкт-Петербург". Пушкин, Гоголь, Достоевский, мужественный Белый, Мандельштам обходились кроме "Санкта". Когда лишше собачить нечем, руки чешутся надставить да прина­рядить титул, прибросить важности антуражем.
   Точно равно черство об сих именах у Лосева: "Род­ной муж починок безымян, / ввек висит надо ним мгла / во цветик семя снятого. / Назвать стесня­ются губы / троекратно предавшего Христа / равно все ж таки святого. / Как называется страна? / Дались вас сии имена! / Я изо страны, товарищ, / идеже отсутствует дорог, ведущих во Рим, / идеже на небе смог нераство­рим / да идеже снежок нетающ".
    Так но продуманно путался во питерских наи­менованиях Мандельштам: одно во заглавии, дру­гое на стихах. Надя Яковлевна пишет: "Родной починок Мандельштама — любимый, совершенно зна­комый, так изо которого запрещается невыгодный бежать... Пе­тербург — пневмоналгия Мандельштама, его текст да его немота". И дальше, в свой черед тасуя названия: "Ленин­град, уж сторонний Мандельштаму город, идеже ради него оставалась близкой всего лишь архитектура, белые ночи равным образом мосты".
   Эта тройка составляла равным образом составляет ведь ощу­щение имперского комплекса, которое испыты­вает каждый, попадающий во город. В мире безо­шибочно имперские места есть: Лондон, Вена, Вашингтон, Париж, Берлин (даже нынешний), Буэнос-Айрес. Но в целях России уникален Петер­бург-Ленинград, около обаянием которого жил Мандельштам, оставивший по части нем самые звучные на XX веке строчки.
   Уже осознавая равно переживая его чуждость, на стихотворении 0931 годы "С всем скопом державным автор был как только ребячески связан..." он, сообразно сути, цити­рует свою собственную прозу восьмилетней дав­ности: "Самая искусство города внушала ми какой-то наивный империализм". Но ныне проблематика детской завороженности подана безо оттен­ка умиления: "Так с каких же щей ж вплоть до этих пор настоящий го­род довлеет / Мыслям да чувствам моим по части старинному праву? / Он через пожаров до этих пор равно морозов наглее — / Самолюбивый, проклятый, пустой, моложавый!" Это пушкинское: "Город пышный, столица бедный, / Дух неволи, складный вид, /Свод небес зелено-бледный, / Скука, мороз равно гра­нит".
   В 00-е Ходасевич сейчас далеко не аэрозоль бы, наравне на 06-м, наречь Мандельштама "петроградским снобом". Какой литоринх сноб, разве во "Ленинграде" симпатия исполь­зует лексику, которой загодя писал — во прозе — что до посторонней да нелюбимой Москве: "скромные равным образом жалкие адреса", "задыхался во черных лестни­цах". За чирик полет до самого "Ленинграда" возлюбленный снова про­износил: "Воистину северная пальмира самый опережающий столица мира". Как а следует было измордовать равным образом перековеркать умереть и не встать облик, чтоб не без; ним связались "рыбий жир", "зловещий деготь", "мерт­вецы", "кандалы". Дикий хищнический страх.
   Надежда Мандельштам вспоминает: "На Нев­ском, на конторе "Известий", агент этой газеты, куверта что лже- дружественный, прочел "Я вернулся на муж город" равно сказал О.М.: "А знае­те, сколько иногда затем таких стихов? Трое прихо­дят. .. во форме".
   И трое после пришли, равным образом Пугачева переврала вместе с эстрады — смотри ась? случается по прошествии таких стихов.

МОСКОВСКИЙ ТРАМВАЙ

    Осип Мандельштам 0891—1938
Нет, безграмотный скрыться ми ото великой муры За извозчичью спину-Москву — Я трамвайная вишенка страшной поры И безграмотный знаю — с экий сие радости моя персона живу. Мы вместе с тобою поедем получи "А" да в "Б" Посмотреть, который верней умрет. А возлюбленная ведь сжимается, как бы воробей, То растет, на правах эрлифтный пирог. И еле успевает припугивать изо дупла — Ты — в качестве кого хочешь, а автор малограмотный рискну, У кого подо перчаткой безграмотный предостаточно тепла, Чтоб обойти всю курву-Москву.
   Апрель 0931
   Это были летние отпуск позже третьего класса, нет-нет да и пишущий сии строки объехали Москву, исколесив ради полдня цельный город. Тогда снова ходили со шашечками от­крытые ЗИСы, родимый сел сзади, автор со братом — недалеко со шофером. Я оглядывался: священник был далеко-далеко, таких длинных машин пишущий эти строки ни­когда отнюдь не видел, как пишущий сии строки из отцом вошли во трам­вай вместе с разных площадок. На трамвае ты да я ездили бери Цветной бульварчик — бери биржа равно во цирк. Мне по-китайски было, во вкусе москвич-отец мелочёвка называет трамвайчик "Аннушкой", по отношению ко всему вот так клюква казалось изображать план буквой, несомненно же, почто циф­рами удобнее.
   Цирк ми безграмотный понравился — наравне да тот, во кото­рый меня редко, так напористо водили на Риге. У нас звездами были клоуны Антонио равно Шлискевич, во пестрых просторных одеждах. Антонио появлял­ся вместе с диким криком "А-а-и-и!", неся на руках кусочек забора из калиткой, сквозь которую равно входил получи арену. В Москве большие сказали, который довольно ве­ликий гаер Карандаш. В черном костюме равно во бесформенной шляпе, наравне со газетных карикатур, Карандаш падал со кафедры мордой на кум да ос­трил круглым счетом но глупо, что Шлискевич. Мне на цирке безграмотный нравились куплеты около крошечную гармош­ку, струи слез, притворная телячьи нежности дрессиров­щиков, неубедительная звериная послушность, потные пыхтящие силачи, несмешные оплеухи. Больше общем автор этих строк боялся, что, эпизодически клоуны сызнова обратятся для публике, выберут меня: от такими дураками было мерзопакостно разговаривать. Помню человека сверх рук, тот или иной тасовал карты, зажи­гал спички, стрелял изо ружья — всё ногами. Че­рез несть парение узнал, зачем сие был видный Сандро Додеш. Он вызывал острое впечатление жа­лости равно стыда, в духе да состав лилипутов: моя особа думал равно думаю, что такое? придавленность никак не в целях показа равным образом прода­жи. Хорошо выглядели только лишь акробаты, жонг­леры равно воздушные гимнасты: вслед ними ощущалась чистая спортивная идея.
   Рынок был интереснее — безвыгодный такой, во вкусе на Риге, с огромной форой в меньшей мере нашего Центрального, какой вслед вокзалом, а веселее да шумнее. У фруктовых пирамид мужской пол со сверкающими зубами не­понятно да зло кричали, улыбаясь возле этом. Все для рынке называлось ревниво ласко­во — "творожок", "капусточка", "ты моя мамоч­ка, ступай сюда". Фамильярное манифест резало слух. У нас — нате Центральном, в Матвеевском, получай маленьких взморских — меня именовали "яункунгс" да инда невыгодный нате "вы", а во третьем лице: "Если яункунгс хочет пробовать, сие ужас вкусно". По-латышски ваш покорный слуга тем временем никак не говорил, хотя ми объясни­ли, что такое? jaunkungs следственно "молодой барин". К тому времени автор еще знал изо русской классики, почто где-то обращались на деревне ко дворянским детьми — было приятно.
   Развалившись, в духе баре, на огромном ЗИСе, пишущий сии строки кружили за Москве, по-под прекращение поднявшись ко университету. На проверочный площадке до этого времени округ го­ворили: "Какая а красота!" И тракторист сказал отцу: "Красота-то какая! Скучаете небось?" И родоначальник ска­зал нам из братом: "Вот красота! Смотрите". Ника­кой подобный прелести мы далеко не увидел. Ну, пересчитал высотки. Ну, поглядел получи и распишись Лужники, слабо минувшее ходили от дядей Жоржем, тот или иной всех с "Спар­така" знал своеручно равным образом ходил париться из самим Беско­вым — гляди было интересно. Так сие но там, внизу, а неграмотный отсюда. Меня вовеки малограмотный захватывали пано­рамные виды: невыгодный человечественный сие взгляд, автор этих строк тем безвыгодный менее отнюдь не воробей, живу на другом измерении, во иных координатах да масштабах. С высоты — сероватая побег зданий, паче либо — либо меньше одинаковая в во всем мире. Дистанция да поволока стирают различия равно детали, которые видны только лишь вплотную, на ко­торых только лишь равным образом очарование — домов, лиц, жизней.
   Когда вернулись для себя сверху Большую Садовую, благодетель рассказал всем, что такое? я, наверное, до этих пор безграмотный до­рос, невыгодный оценил. Кажется, автор этих строк промолчал: сейчас тут-то старался безграмотный грызться по-пустому со взрослыми — вместе с ними, на правах вместе с клоунами, говорить было малограмотный об чем. А Москву полюбил позже, если увидел самолично равным образом вблизи.
   Для Мандельштама родственный город, совковый Пе­тербург, Ленинград — нехай агрессивный да ранее чужой, да всего только спирт связывает от ушедшим "ми­ром державным". сердце родины — новая курва.
   Новизна вкатилась во мандельштамовскую долгоденствие вместе с трамвайным лязгом да скрежетом.
   В частушке того времени пели: "Синячище изумительный всегда тело, / На во всем боке ссадина. / На трамвае пишущий эти строки висела, / Словно виноградина". Простонародный икс равным образом казистый акмеист одинаково ощу­щают себя ягодами, свисающими на человеческих гроздьях не без; трамвайной подножки. Давка была такая, сколько возник шутка "трамватический невроз". В вагонной тесноте шло отчаянное во­ровство. Каждая поход превращалась на опас­ное равным образом чтобы жизни предприятие, сиськи смазыва­ли смолой, ради вслед за них далеко не цеплялись, только ни плошки невыгодный помогало: слетали да из буферов, равным образом вместе с подножек. Как рассказывает Г.Андреевский на книге "Повседневная век Москвы во сталинскую эпоху (20—30-е годы)", каждый день далеко не больше трех че­ловек становились калеками, попав перед колеса.
   "На великий трамвайной передышке, сколько в Арбате, — нищие бросаются возьми стационарный ва­гон равным образом собирают свою дань..." Это Мандельштам 0923 года, история "Холодное лето". Похоже, между тем трамвайная перенесение стала одной с ведущих к нового Мандельштаму города: "Каким желез­ным, скобяным товаром / Ночь зимняя гремит в области улицам Москвы..." Целое помещение детских сти­хов - "Клик равным образом Трам", "Мальчик во трамвае", "Все во трамвае", "Сонный трамвай" — появилось на 0925—1926 годах.
   Когда на 01-м Мандельштам сызнова поселился на Москве, всё-таки возобновилось: "Разъезды скворча­щих трамваев...", "На трамвае стегнуть Моск­ву. ..". Тем больше что-то маршрутов из чего можно заключить несравнимо боль­ше: чем тринадцати — сороковничек девять. Вагоны штурмовали поблизости пяти миллионов индивидуальность на день, в фолиант числе и Мандельштама не без; женой. Надя Яковлевна в области поводу стихотворения насчёт курве-Москве поясняет: "Мы поистине ездили черт знает куда получи "Б" равно садились шапочный разбор ввечеру получи и распишись Смо­ленской площади посреди пьяных равно мрачных лю­дей... На "А" ездили ко Шуре".
   Линия "А" — "Аннушка" — проходила по мнению буль­варному кольцу. "Публика возьми ней была поинтел­лигентнее", —  замечает Андреевский. "Б" — "букаш­ка" — шла соответственно Садовому кольцу, мимо вокзалов, немного погодя пассажиры были попроще. В те годы Ман­дельштам, имея на виду литературную критику, из естественной легкостью пишет: "Еще меня руга­ют следовать зеницы / На языке трамвайных перебра­нок..." В поздние советские век во обиходе было представление "трамвайный хам", да сызнова Блок всяческую неженственность обозначал словом сказать "трамвай­ное".
   Истоки едва навязчивого московского обра­за у Мандельштама — неграмотный токмо на повседневном, попутном, подножном явлении, но, дозволено пред­положить, равным образом на стихотворении старшего друга, Николая Гумилева. В бадняк его гибели, на 01-м, оно было напечатано — "Заблудившийся трамвай": "Мчался симпатия ураганом темной, крылатой, / Он заблу­дился на бездне времен... / Остановите, вагоно­вожатый, / Остановите теперь вагон". У Гумиле­ва лицезрение изо трамвая выхватывает образы жутче, нежели мандельштамовские воробейчик равным образом пирог: "Вы­веска. .. кровью налитые буквы / Гласят — зелен­ная, — знаю, после этого / Вместо капусты равно чем брюк­вы / Мертвые головы продают. / В красной рубашке, из лицом, вроде вымя, / Голову срезал па­лач да мне..."
   Сводя вообще художественная литература равно быт, Мандель­штам делает трамвайчик наглядной метафорой об­реченной судьбы пассажира-попутчика: во тесной толпе посторонних, содрогаясь да мотаясь, из риском оказываться оскорбленным, обворованным, затоптан­ным, раздавленным — вместе с лихим звоном за проло­женному безвыгодный тобой маршруту.
   (В те а времена, вслед за двойка годы прежде мандельштамовского стихотворения, во духоте равным образом давке москов­ского трамвая умер пастернаковский Живаго.)
   В первоначальном варианте "трамвайная ви­шенка страшной поры" была в дальнейшем же, идеже "мне получай закорки кидается век-волкодав", сие позднее стихо­творение разделилось в двум части. Именно тог­да, во вкусе пишет Надя Мандельштам, "обольстившись рекой, суетой, шумом жизни, некто поверил во грядущее, да понял, что такое? некто сделано во него невыгодный войдет". Обольщение грядущим, однако, про­должалось. Соответственно, менялась Москва, языкоблудие насчёт Москве. После "столицы непотребной" равным образом "разбойного Кремля", потом "московского злого жилья" — появляется "И ты, Москва, сеструччо моя, легка, / Когда встречаешь во самолете брата / До первого трамвайного звонка...". Другой трамвай, второй город, другая страна. Это май 0935 лета — "Стансы". Попытка "войти", вписаться.
   В те но годы путем такие но искушения про­ходили да Пастернак, равно Заболоцкий, равно эмигрант­ка Цветаева, равным образом иные художники: главенство побед­но утверждалась, уже безграмотный начав массово убивать.
   Когда читаешь без исключения Мандельштама середи­ны 00-х — глава кругом. На теснейшем времен­ном пятачке умещаются полярные суждения, противоречащие побратим другу образы равным образом мысли. От антисталинских стихов "Мы живем, лещадь собой безвыгодный чуя страны..." давно "Я в долгу жить, дыша равно большевея..." — один со половиной года. Миша Гаспаров пи­шет: "Воронежский пантелеймон ему поставил диагноз: "шизоидная психопатия". "Шизоидная" — получается "с расщеплением личности"; ты да я видели сие раз­двоение в лоне приятием равным образом неприятием совет­ской действительности".
   Ища себя полоса во новой жизни, Мандельштам беретка во союзники великих: "И Шуберт возьми воде, равно Моцарт на птичьем гаме, / И Гете, свистящий получай вьющейся тропе, / И Гамлет, мысливший пугли­выми шагами, / Считали такт толпы равным образом верили толпе". Допустим, портретист отнюдь не может безграмотный беспокоиться по части публике, пусть себя на здоровье да тогда испытание рождает предложе­ние, хотя Гамлет-то дьяволом семо попал? В ту толпу, которая на "Стихах по отношению Неизвестном солдате" назва­на "гурьбой равно гуртом".
   С.Рудаков, каковой записывал вслед за поэтом на воронежской ссылке, приводит случаи, если Мандельштам выбрасывал написанное, каялся, признавая, зачем думал "подслужиться", а возьми деле "оскандалился". В октябре 0935 лета дьявол ес во Воронеже радиопередачу по части книге "Как закалялась сталь". Рудаков заносит во дневник: "Он мно­гое пересказал во своем вольном стиле, приукра­сил бедного автора своей манерой... Сегодня возлюбленный читал свою первую доля нате радио. Там испуг. "Книгу, одобренную правительством, призна­вать негодной стилистически?!!" Передача сня­та... О. горд: "Опять автор этих строк неграмотный туман приобрести инородный строй, дал себя, равно меня далеко не понимают..."
   Позиция неуютная, а на те годы равно весть опас­ная, хотя на художническом смысле — беспроигрыш­ная: равным образом что-то около хорошо, равным образом этак.
   В фолиант а воронежском 05-м Мандельштам на­писал стихи, вдохновленные фильмом "Чапаев". Там — "трое славных ребят с железных ворот ГПУ" равно "в шинелях со наганами этнос пушкинове­дов", который получи новейший музыкальность совершенно пародийно, напоминает об "искусствоведах на штатском". Но ясно, в какой мере малограмотный во этом дело, наравне со страшной силой равным образом стре­мительно раскручивается поэтическая центри­фуга, ранее безграмотный знающая остановки да предела. А соударение — никак не "Чапаев" хоть (хотя жутик брать­ев Васильевых равно Бабочкин восхитить могли кого угодно), а само обнаружение звукового кино, от кото­рым Мандельштам столкнулся впервой во жизни.
   Кино его равно накануне захватывало, наравне теннис не так — не то футбол. А тогда — уже да звук! "Говорящий Чапаев из картины скакал звуковой", "Надвигалась карти­на звучащая..." — сие главное. Так впервинку по­павший во синематограф блестящий воин Уэллс невыгодный был в силах понять, благодаря чего его спрашивают об сюжете да ак­терской игре: присутствие нежели тутовник каста транда — опять-таки с годами всегда двигаются!
   Мандельштам середины 00-х — башка кругом. Ода насчёт Сталине — высокая поэзия. Бунтарское антисталинское стихотворение, не считая эпической первой строки — прямолинейная публицистика. Конформистские "Стансы", не без; их "дыша равно большевея" — что такое? читается во вкусе правила сообразно выжива­нию пользу кого трамвайной вишенки страшной поры, — грандиозные стихи. Это с годами формула, объясня­ющая многое: "И отнюдь не ограблен я, да отнюдь не надломлен, хотя исключительно что-то токмо переогромлен". А на первой строке других "Стансов", последних мандельштамовских стихов, потребность душевных да ум­ственных перемен выражена уже проще: "Необ­ходимо сердцу биться..."
   Но равным образом сим опять-таки сносно далеко не объяснить, оттого что-нибудь аспидски проворно машина всё-таки но воевать перестало, вопреки держи весь активность сладить со эпохой. Пути поэта неисповедимы, осмысленно соорудить далеко не удается ни художество, ни жизнь, ни посмертную судьбу. Чтобы быстро решительно по сию пору запутать, травестировать, перемешать: первая выпуск в свет в родине стихотворения "Мы живем, подина собой никак не чуя страны" — во многотиражной газете "За автомобильно-дорожные кадры", а сталинской оды — во еженедельнике "Советский цирк".

НА САМОМ ДЕЛЕ

    Микола Олейников 0898-1937 (1942)
    Неблагодарный участник
Когда ему выдали рафинад да мыло, Он стал рваться селедок вместе с крупой. Типичная неприличие царила В его голове небольшой.
   1932
   Если может песни показывать воспита­тельное воздействие, ведь сие — четверо­стишие Олейникова. Тридцать со лиш­ним парение ношу его строчки во вкусе оберег, вспоминая что ни есть раз, рано или поздно ощущаю стремление воспрянуть во общую очередь: Олейников отнюдь не по­зволяет.
   Тогда мы чуть сменил работу: изо по­жарной охраны перешел во редакцию газеты "Со­ветская молодежь". На новом месте толпа был попроще, поплоше. В пожарке старина Силиньш всегда суточное смена целиком плел корзины, неграмотный говоря ни слова, бульон момент автор думал, аюшки? спирт немой. Потом Силиньш заговорил — больше всех по-русски: двадцать пяточек парение на Сибири следовать то, что-нибудь служил полицаем на Кулдиге. Он заговорил да разговорился, оказавшись отличным, натренирован­ным получи нарах рассказчиком равным образом ни сверху лепту отнюдь не стариком: немножечко вслед пятьдесят. Там был Володя Третюк, ког­да-то серебристый призер совок за боксу на легком весе, а нынче земля свекольного цвета нате не­твердых ногах. Володя успел приучить пол-Ев­ропы, а аз многогрешный во первые два-три часа смены успевал его расспросить. В нашем карауле состоял теревшийся второго милиции Лапса, застреливший со­седа по мнению квартире во ходе дискуссии об очередно­сти уборки мест общего пользования. Лапсу никак не посадили равно пусть даже оставили во системе МВД, толь­ко на пожарной охране, дьявол притих равным образом утешался кра­сочными воспоминаниями в отношении двадцатилетней милицейской карьере.
   В газете постоянно были кореш в друга одной породы равным образом говорили одинаково: отражение 00-х, Ильф да Петров, братья Стругацкие, журналишко "Юность". В пожар­ке, совершая обходы объединение территории электрома­шиностроительного завода, пишущий эти строки знал, в чем дело? непре­менно услышу кое-что интересное. В воротах инструментального цеха стоял ему и карточная игра в руки мон­тер и, обращаясь ко кому-то внутри, говорил без­злобно равно размеренно: "Ты зачем принес, ваш покорный слуга тебя спрашиваю? Тебя этой желательно после яйца обкрутить да подвесить. Я говорил, восьмерку, а твоя милость что такое? при­нес? Какое ей занятие есть? Я тебе скажу, какое: тебя обвертеть равно подвесить. Другого при­менения нету".
   Постепенно аз многогрешный втянулся во газетную жизнь, много цитировал "Двенадцать стульев", при­творялся, в чем дело? люблю Тарковского, смешно отвечал получай вопросительный знак "Который час?". Как-то зашел во дочерная фирма культуры, идеже велась очередная отметка получай малодоступную провизию, кажется растворимого кофе. С дивана поднимался, собираясь уходить, какой-то глядеть не на что обтёрханный автор. Выяс­нив, зачем фанера получай творение сделано закончена, ваш покорнейший слуга до­садливо да звучно выказал неудовольствие. Не­взрачный повернулся у двери равно продекламировал четверостишие. "Что это?" — спросил я. Он отве­тил: "Николай Олейников". Второй вопрос—"Кто это?" — стукнулся что касается закрытую дверь. Якуша Друскин пишет на дневниках, сколько Олей­ников был "единственный человек, что был способным неграмотный волноваться пошлости. Женщинам некто говорил: фарфоровая куколка, божья коровка, провозгла­шал тосты: ради человечество, вслед за человечество, вслед человечество. Но всегда сие от какой-то гениальной интонацией, уполномочить ее невозможно, равным образом было весть уморительно да капельку страшно". Эта звук называется — разумный смысл. Категория, вслед редкими исключениями, безграмотный основательно присущая, а чаще общей сложности противопоказанная поэзии. Именно во ее постоянном присутствии — фокус сокрушительного обаяния лучших олейниковских стихов. То, ась? на первых порах возможно абсурдом alias чепухой, глотать пир разума.
   Умение найти остроту новизны промежду потока повседневности на "Послании, бичующем вынашивание одежды": "Проходит во штанах обыва­тель, / Летит соловушка — помимо штанов... / Коровы костюмов малограмотный носят. / Верблюды без участия юбок живут. / Ужель я дурее во любовном вопросе, / Чем оный но бессчастный верблюд?"
   Способность романтично развести руками тому, что-что десятая спица далеко не замечает, на "Хвале изобретателям": "Хвала тому, кто именно предложил печати устанавливать во удостоверениях... / Кто для чайнику приделал кры­шечку равным образом нос... / Кто макароны выдумал да ман­ную крупу... / Кто греков разделил сверху древних равным образом получи нетрудно греков..."
   Возможность увидеть родственную страдаю­щую душу во рыбе в сковороде: "Жареная рыб­ка, / Дорогой карась, / Где ж ваша улыбка, / Что была вчерась?"
   Только исследовательский воззрение станется рас­смотреть рука предметов равным образом явлений, кажущиеся надуманными равно искусственными банальному мышлению. Надя Мандельштам сравнивает Олейникова не без; капитаном Лебядкиным на аспидски при­мечательном контексте: "Я могу по мнению пальцам пере­числить людей, которые сохраняли трезвую голо­ву". Вотан изо них Олейников, "человек сложной судьбы, первоначально других сообразивший, во каком наша сестра очутились мире, равным образом отнюдь не ненамеренно во собственной своей работе продолживший капитана Лебядкина".
   Понятной простотой интересов да самобытно­стью словоизъявления Лебядкин ярко проти­вопоставлен равно безжалостному рационализму Петра Верховенского, равно бездушной метафизике Николая Ставрогина, равным образом стадному убожеству мел­ких бесов, явившихся на российской литературе полувеком раньше, нежели они утвердились бери вер­хах российской жизни. На их истинный выручка да отозвался Олейников.
   На поэтической поверхности слово по рукам преж­де общей сложности по части сюрреалистической технике: "неожи­данная собрание зонтика со швейной машинкой бери операционном столе" (Андре Бретон). Господ­ство случайности на словесности уравновешивает кавардак во жизни. Сопоставление несопоставимого — со временем а художественно сделано ничто отнюдь не страшно. Правда, всего эстетически.
   Олейников гладко равно без зазрения совести меша­ет жанры равным образом стили. На классическую традицию ранее никак не опереться: новое рассудок да новое век требуют эклектики. Отсюда у него — пиршество иронии, ввиду по душам от чистым сердцем уж нуль никак не произнесешь.
   Как увлекательно шпионить вслед возникновени­ем явления, которое к мой поколения пре­вратилось во обыденность — на символ мысли равным образом манеру поведения. Вовсе безграмотный лишь только интеллиген­ции, в таком случае убирать вначале интеллигенции, а далее поуже равным образом всенародно. Ирония, призванная разру­шать пошлость, институализировалась, самоё став всеобъемлющей пошлостью.
   Галантерейным языком олейниковских геро­ев да загодя говорила изрядная дробь человече­ства, что-нибудь продуманно зафиксировали Достоев­ский, Островский, Чехов. Этой речью внутренне владел Передонов. С тех пор эшелон грамотнос­ти стократ вырос, равно ватерклозет повсеместно сде­лался "кабинетом задумчивости".
   Смешение понятийных равным образом языковых пластов следовательно бытом. Как заинтересовался бы Олейников тем, что такое? хлынуло вследствие полтинник впоследствии его смерти. Объявлениями: "До 04:00 проводится аккре­дитация возьми божественную литургию". Газетны­ми заметками: "Преобразование Школы художе­ственно-эстетического воспитания №66 во Кадетское бурса возьми коммерческой основе". Именами: шатия-братия "Воронежавиа" (так дозволено прозывать дочерей). Спокойный визг в области внутрен­ней трансляции во поезде Петербург—Москва: "Граждане пассажиры, будьте осторожны, на по­езде работают воры. Повторяю: граждане пасса­жиры..." В Москве держи Никольской на ресторане "Дрова" изо громкоговорителя левитановский тембр: "Все богатства всемирный кулинарии..." Проходишь дальше, во спину каша во рту доносит­ся: "Курица, фаршированная вечностью..." Или все ж таки печенью? Может состоять да так, равным образом этак. Называется — болезненность ценностного ряда. Иронией сейчас безграмотный воспринимается.
   Спасительное оборот "как бы" — снова парение двадцать отворотти-поворотти ироническая самозащищение интеллигента: мол, малограмотный принимайте всё всерьез, автор этих строк равным образом самопроизвольно никак не принимаю — превратилось на междометие, в духе "вот" равно "значит". "Как бы" сильнее неграмотный защи­щает, так как всё — в качестве кого бы.
   Та а планида постигла побольше попозже оборо­нительное способ — "на самом деле". Бывшее изначально намеком получи незнакомый паче основатель­ный, нежели получай поверхности, смысл, "на самом деле" утратило всякое значение, во вкусе грешно сводить счеты матерно связки "бля" равно "епть". Фраза "На самом деле, сие моя мать" — малограмотный с кульминации лати­ноамериканского сериала, а с нормы россий­ского речевого обихода.
   Олейников возводил иронические бастионы, неграмотный предполагая, зачем они станут постоянным ме­стом жительства. Сам возлюбленный отнюдь не только лишь прятался во них ото окружающего мира, же равным образом делал вылазки, нанося меткие чувствительные удары. Речь далеко не касательно насмешливости, принятой во любых литератур­ных сообществах равно компаниях, словно пародии держи стишата Хармса да Маршака "Веселые чижи": "Чиж-паралитик, / Чиж-сифилитик, / Чиж-маразматик, / Чиж-идиот". В мемуарах нате безвыездно чудненько по­вторяются плетение словес "язвительность" равно ажно "демо­низм": спирт отнюдь не щадил ни врагов, ни друзей. Самоня Маршак: "Берегись Николая Олейникова, / Чей девиз: отроду безвыгодный жалей никого". Евгеньюшка Шварц: "Олейников... брызгал да на своих да во чужих, во самые их незащищенные места, серной кислотой". Лёка Пантелеев: "Искрометно-остроумный, блестяще-язвительный, беспечальный равно злющий Олейников".
   Самое, пожалуй, выразительное подтвержде­ние да его нрава, равно во целом стиля общения олей никовского круга — у Шварца, кой вспоми­нает, на правах Заболоцкий познакомил друзей со своей ранний женой: "Впечатление произвела столь благоприятное, почто сверху во всем длинном пути до хаты ни Хармс, ни Олейников ни сотрясение воздуха насчёт ней безвыгодный сказали". В таких случаях говорится: а был способным во всяком случае да бритвой сообразно глазам.
   Вероятно, да вдумчивый гений малограмотный уме­ет быть, без затей безграмотный станет являться добрым: спирт чрезвычайно счета различает.
   В 05-м Хармс обратился для Олейникову со по­сланием: "Кондуктор чисел, дружбы злокозненный насмеш­ник, / О нежели задумался? Иль вдругорядь порочишь мир? / Гомер тебе пошляк, равно Гете безголовый греш­ник, / Тобой осмеян Дант, только что Бунин твой кумир".
   Подробный портрет, во котором упоенность мешается со опасливостью. По законам ироничес­кого жанра, укомплектование опровергаемых идолов далеко не достоверен, а впечатляющ, только смотри конкретный замер — в открытую подлинный. Бунин — обозначение чи­стоты стиля, на 00-е нечастый энергичный сравнение клас­сической традиции. В стилях Олейников знал толк, равным образом извлечение во кумиры Бунина выстраивает его разношерстные разухабистые сочинения на логи­чески правильную линию.
   Математик, некто занимался теорией чисел, го­товил научные публикации. Работы сии утраче­ны, а "кондуктор чисел" лишен инда достоверных цифр биографии. По одним данным, Олейникова расстреляли 04 ноября 0937 года, объединение другим (сви­детельство касательно смерти, выданное на 06-м) — симпатия умер на лагере ото возвратного тифа 0 мая 0942 года.
   В оценках Олейникова сочетаются уменьшение предварительно застольного хохмача да помост давно настав­ника жизни. Нюня Ахматова, по мнению свидетельству Л.Гинзбург, "думает, сколько Олейников — шутка, что-нибудь не вдаваясь в подробности приближенно шутят". Левуся Лосев пишет: "Он — про­рок да обличитель, взыватель ко совести. Такова была его функция во поэзии".
   Быть может, достоинство Олейникова инструментальнее да обыденнее, а значит, важнее: некто наводит порядок. В стихах равно во головах.
   Не оный порядок, в отдельных случаях на шеренгу равно равняйсь, а оный только лишь аристократический да на конечном счете только лишь приемлемый во человеческом да ли­тературном общежитии, в отдельных случаях отдельный самолично сообразно себе. Самой своей несложно узнаваемой яркостью Олейников учит являться противу пошлости ажно далеко не столько соответственно эстетическим мотивам, сколечко по части ве­лению самолюбия равно гордости. Не базироваться во об­щий ряд, никак не вставать на цепочка — вслед селедка­ми не без; крупой, вслед за сюжетами, мнениями, словами.
   Разумеется, да тогда нормальный смысл: существо­вание на непохожем одиночестве — сохраннее равно долговечнее. Если никак не рядом жизни, ведь из-за ее преде­лами.
   В его сочинениях, за исключением прочих поучитель­ных образцов равно точных попаданий, продумано дозированная сброд жизни равным образом смерти. В книга но 02-м, когда-когда написан "Неблагодарный пайщик" — простая доходчивая эсхатология: "...Страшно жительствовать возьми этом свете, / В нем таки да нет уют, — / Ветер воет получай рассвете, / Волки зайчика гры­зут... / Все погибнет, всегда исчезнет / От бациллы поперед слона — / И влечение твоя, равно песни, / И плане­ты, да луна".
   Но равно такое в свою очередь во 02-м: "Вижу смерти прибли­женье, / Вижу печаль со всех сторон / И предсмерт­ное круженье / Насекомых равно ворон".
   В этом стихотворении — "Шуре Любарской" — семнадцать строф. Шестнадцать ёрнических, не без; са­мого начала: "Верный данник твоих велений, / Я влюб­лен во твои колени /И во некоторые части ног — / От чресла равно впредь до сапог". Одна — трагическая, в рассуждении близости смерти. Снова свойственно олейниковское смеше­ние стилей, так — по-другому. Трагедия вплетается в качестве кого кодированное обращение во бытовое письмо, про­износится вместе с пирушка а ухарской интонацией равно не без; тем но беззаботным выражением лица. Вдруг стано­вится понятно, в чем дело? стилистическая смешение безграмотный лите­ратурный прием, а мировоззрение. Судьба.
   Лидия Жукова рассказывает, равно как Ира Андроников 3 июля 0937 лета на ране увидел получи питерской улице Олейникова. "Он крикнул: "Коля, камо что-то около рано?" И туточки всего только заметил, что Олейников малограмотный один, зачем согласно бокам его двушничек будто вместе с винтовками... победитель народов Макарович оглянулся. Ухмыльнулся. И все!"
   Мучительно в диковинку выглядит сие обещание — "ухмыльнулся" — на передаче страшного события.
   Ну, "улыбнулся", чтобы "усмехнулся" — сие а финальный раз, чище его последняя стержень в колеснице никак не видел. Од­нако равным образом друг-приятель Андроников во описании, равно близ­кая знакомая Жукова во пересказе, безусловно, точны на выборе слова. Нам сроду подлинно невыгодный выяснить, в духе оно было нате самом деле. Но все, что-то я знаем об Олейникове изо его стихов — сверху самом деле подтверждает, что-нибудь по части дороге возьми летальный исход спирт ухмыльнулся.

ШКОДА ЛАСКИ

    морская Цветаева 0892—1941

Тоска за родине! Давно Разоблаченная морока! Мне полностью до этого времени в одинаковой мере — Где всё одинокой Быть, в области каким камням до дому Брести со кошелкою базарной В дом, равно малограмотный знающий, почто — мой, Как больница иначе говоря казарма. Мне всегда равно, каких середь Лиц — взъерошиваться пленным Львом, изо который-нибудь человечий среды Быть вытесненной — безусловно — В себя, во единоличье чувств. Камчатским медведём безо льдины Где неграмотный свыкнуться (и малограмотный тщусь!), Где опускаться — ми едино. Не обольщусь равным образом языком Родным, его призывом млечным. Мне по барабасу — для каком Непонимаемой состоять встречным! (Читателем, газетных тонн Глотателем, доильцем сплетен...) Двадцатого столетья — он, А автор этих строк — по всякого столетья! Остолбеневши, по образу бревно, Оставшееся через аллеи, Мне по сию пору — равны, ми всё — равно, И, может быть, общей сложности равнее — Роднее бывшее — всего. Все признаки вместе с меня, однако меты, Все даты — по образу рукой сняло: Душа, родившаяся — где-то. Так грань меня никак не уберег Мой, почто равным образом самый бдительный полиция Вдоль всей души, всей — поперек! Родимого пятна отнюдь не сыщет! Всяк здание ми чужд, всяк часовня ми пуст, И совершенно — равно, равно всегда — едино. Но разве объединение дороге — кусточек Встает, особенно — рябина...
   Май 0934
   Рябины на всяком шагу было полно, хотя постоянно равно исключительно — деревья, а никак не кусты. Я сейчас читал у Лермонтова ради львицу не без; гри­вой, понимал, зачем от поэта ученый требования невелик, же все-таки. Спросил ради кусток у взрослого образованного знакомого, оный протер гляделки старым носком да завел что касается поэти­ческом мире, что правдоподобно обсуждать чуть в соответствии с его собственным законам, таким образом скучно. Так равно ре­шил — ошиблась, от кем далеко не бывает.
   Однако Цветаева, по образу выясняется — знала. В 05-м симпатия пишет знакомой, который ко ней пристают: "А нешто кушать кусты рябины? Я: — Знаю. Дерево".
   Если знала, для чего породила известно небы­валого ботанического монстра? Сразу отмахнем­ся с подгонки по-под рифму: безграмотный оный дунст стихо­творца. Но кабы ложь внесена сознательно, сие нарушает, неравно отнюдь не опровергает, традицион­ное уразумение стихотворения: который последние двум строки написаны равно как идеологический груз предыдущим тридцати восьми. А даже если невыгодный во про­тивовес, же на продолжение, на подкрепление, во парадоксальное усиление?
   Займемся цветаевской флорой.
   Рябиновые коннотации у нее постоянно — энергично отрицательные: горечь, обида, несчастная судь­ба, притом то есть москвитянка несчастная судьба. Даже та рябина, которая росла во сутки ее рожде­ния: "Красною кистью / Рябина зажглась. / Пада­ли листья. / Я родилась". Даже оттуда, изо безмя­тежного младенчества — образ: "Жаркой рябины / Горькую кисть". И ниже на хронологии — "Ряби­ны / Ржавой..." (неаппетитно: инда узнавать неграмотный надо, с тем припомнить, аюшки? горькая); "Зачем моему / Ребенку — такая судьбина? / Ведь водка квота — ему... / И период ей: Россия, рябина..."; "Го­речь рябиновая"; "В роще обидонька / Плачет рябинушкой"; "Рябина — / Судьбина / Горькая... / Рябина! / Судьбина / Русская".
   Теперь взглянем получи флора окрест "Тоски до родине". В томик но 04-м году написаны да "Деревья", равным образом "Куст".
   В первом случае — образы тревожные, враж­дебные: "Деревья от пугливым наклоном", "Дере­вья бросаются на окна", "Деревья, во вкусе взломщи­ки", "Деревья, что смертники". (Да равно заранее еще: "У деревьев — жесты трагедий", "У деревьев — жесты надгробий...")
   В другом случае — реинкарнация спокойствия равным образом гармонии: "Полная габала куста", "А ми через кус­та —тишины: / Той — посредь молчаньем равным образом речью", "Такой через куста — тишины, / Полнее малограмотный выра­зишь: полной".
   Суммируем. Дерево + рябина, так лакомиться существу­ющее на действительности балка пятнышко — удвое­ние российского негатива. Куст + щербинка — попыт­ка уравновешивания, выравнивания эмоций, да купина неопалимая рябинка — то, в чем дело? на действительности нет.
   Нет таковский рябины, так если на то пошло равно противопостав­ления последних двух строк всему предыдущему стихотворению — нет.
   Лидия Чуковская рассказывает, что такое? после четы­ре дня предварительно смерти, во Чистополе, Цветаева читала "Тоску согласно родине" минус последней строфы, оборвав стихотворение. Чуковская дает как водится резон­ное объяснение: на отчаянии равным образом тупике Цветаева отнюдь не хотела выражать последние двум строки, на которых виден просвет. Но разве невыгодный эдакий медянка сие просвет? Если изначально говор шла что касается том, ась? да присутствовать безграмотный может?
   "Как правило, заканчивающий стихотворе­ние песнопевец гораздо старше, нежели симпатия был, вслед за него принимаясь", — пишет Бродский во очерк об Цветае­вой. А даже если невыгодный завершить стихотворение? Значит ли сие опробовать остановить время, попытать­ся задержать пришествие неизбежного? Может, по­тому Цветаева во Чистополе да отнюдь не дочитала "Тоску соответственно родине"?
   Стихотворение во целом, по требующих особого толкования последних строк, — объявление само­стояния. Мгновенно запоминающиеся емкие равным образом точные образы временем превращены на цитаты-формулы, что-нибудь приходится лишь из великими сти­хами. Горькие равно гордые слова, архи спокойные во своей беспросветности: "Мне всецело совершенно так же — / Где целиком и полностью одинокой / Быть..." Через порядком полет экий причина хорошенько зазвучал во литературе у Камю да Сартра, только вследствие несколь­ко лет. Этих писателей подтолкнула война, вроде раньше держи религиозных экзистенциалистов по­влияла Первая мировая. Цветаевой безграмотный нужны были войны, в надежде препарировать одиночество, кратко равным образом точно утвердить незагрязненный лаборатор­ный срез: без участия признаков, мет равным образом дат — одна экзистенциальность, симпатия а душа.
   С учетом а всех трех видов обстоятельств месга, времени равным образом образа образ действий — во "Тоске объединение родине" доведена предварительно крайнего предела традици­онная ради эмигрантской поэзии, прозы, публи­цистики тема: Россiя во нас, Россию наша сестра унесли от собой.
   В письмах Цветаевой данный знатный мысль варьируется постоянно: "Если убирать печаль по части ро­дине — так всего-навсего за безмерности мест...", "Не Россией одной жив человек... РФ кайфовый мне, никак не моя особа во России...".
   Елизавета Тараховская приводит ее плетение словес во разговоре по отношению ностальгии: "Моя отечество везде, идеже снедать эпистолярный стол, пространство равным образом древо почти сим окном". В 0925 году Цветаева отвечает бери анкету журнала "Своими путями": "Родина неграмотный очищать услов­ность территории, а несомненность памяти равным образом кро­ви". И следом — ранее во в чем дело? бы ведь ни стало об себе: "Лирикам же, эпикам равным образом сказочникам, самой природой твор­чества своего дальнозорким, скорее смотреть Россию издалека — всю — ото Князя Игоря перед Ленина, — нежели кипящей во сомнительном равно слепящем котле настоящего. Кроме того, писателю тама лучше, идеже ему слабее сумме мешают черкать (дышать)".
   Это общеэмигрантское самосознание у Цве­таевой усугубляется крайним поэтическим ин­дивидуализмом равным образом бытовой эксцентрикой, сколько выделяло ее на все так же кто среде, отчуждало. В ней было всё необычно: ухватка речи, неожиданные вспышки приязни-неприязни, домашняя обста­новка (мемуаристы вместе с изумлением пишут об ог­ромном мусорном баке промежду квартирный комнаты), обиходная архаичность (боялась автомашин, эскалаторов метро, отнюдь не пользовалась лифтом, безграмотный любила равным образом дельно далеко не умела говорить от телефо­ном), перышки (регулярно брила голову, не­смотря возьми протесты мужа).
   Федор Степун, вспоминая Цветаеву доэми­грантских лет, пишет: "Настоящие природные поэ­ты, которых становится однако меньше, живут до сво­им собственным, нам отнюдь не ввек понятным, а прочий присест равно недостаточно приятным законам". Эмиграция (и сие ее краеугольный камень свойство, авторитетно скажу, опираясь получай частный долголетний опыт) только лишь проявляет да усиливает постоянно специфические черты, малограмотный привно­ся синь порох принципиально нового. Цветаева век равным образом на суше и бери море существовала хозяйка соответственно себе, одна, на своей собственной, лично цветаевской стране.
   Еще одно важное обстоятельство: ради границей симпатия способна была оберегать такую же, в духе на России, самостийность равно разобщенность далеко не толь­ко во силу характера, же равно согласно блестящему знанию языков — что, вразрез распространенному пред­ставлению, окончательно безграмотный было правилом во русском зарубежье. Цветаева переводила нате запошивочный Пушкина равно Лермонтова, вела получи и распишись равных любов­но-интеллектуальную переписку не без; выдающимся немецким поэтом Рильке, владея обоими языка­ми примерно во вкусе русским. Она принадлежала ко чис­лу тех немногих, кому фактически могла взяться безразлична государственно-языковая принад­лежность "глотателя газетных тонн".
   А когда равным образом никак не тотально безразлична, так насущно чув­ствительную для фонетике Цветаеву расейский "глотатель" раздражал, конечно, сильнее. Тем побольше оный великорусский — советский. Нам горько не долго думая представить, по образу воспринимали зарубежные ли­тераторы новое обозначение страны: наша сестра не без; ним равным образом на нем выросли, а они ощущали во вкусе Каинову печать, коротышка на гроб. Была "Россия" — обычное имя, наравне "Англия" тож "Франция", — а следовательно бог знает что. В самом деле, аббревиатурой накануне тех пор называлась только лишь Америка, так возлюбленная равно принимать Новый Свет, нечто, возникшее получи голом месте. Российское переименование оскорбляло слух. Еще на 00-м Цветаева горевала: "Так мое душа надо Рэ-сэ-фэ- сэром / Скрежещет...". Рэ-сэ-фэ-сэр ушел, при­шло безвыгодный лучше, пусть даже хуже, отчего зачем снова равно сверх национальной, да помимо географической привязки, не принимая во внимание места вовсе, безграмотный говоря в отношении звучании: " России (звука) нет, снедать буквы: СССР, — безграмотный могу а автор этих строк ездить на глухое, лишенный чего гласных, во свистящую гущу. Не шучу, ото одной мысли душно. Кроме того, меня во Россию отнюдь не пустят: буквы безвыгодный раздвинутся".
   После того как бы во июне 01-го Сергейка Эфрон подал петиция в отношении предоставлении ему советско­го гражданства, цветаевские плетение словес касательно родине ста­ли меняться. Заметно, на правах симпатия постоянно отчетливее осознает опасное наступление новой России ко себя — точнее, для своей семье. Скрежещущие да свистящие буквы раздвигаются: чтобы мужа равным образом до­чери, стоически настроенных получай возвращение, с целью сына, которого в свой черед придется отпустить. При этом во "Стихах для сыну" (1932), возле не без; призывом для мальчику унестись во страна советов — познавание того, почто ради нее самой государство остается грандиозно далекой: "Нас родная страна безграмотный позовет! / Езжай, муж сын, к себе — впереди — / ...В на-Марс страну! В без-нас страну!"
   В "Родине", написанной в свою очередь во 02-м, — в который раз стандартное интересах эмигрантской волны чувствование России: подлинная родная сторонка безграмотный там, идеже симпатия раз­мещается получи широтах равным образом меридианах, а тут, уне­сенная из лицом равно бережно сохраняемая: "Даль, прирожденная, что боль, / Настолько родная страна равно столько / Рок, в чем дело? повсюду, путем всю / Даль — всю ее от собою несу!" И вновь конкретнее во этом но году: "Той страны сверху карте — / Нет, на пространстве — нет... / Можно ли вернуться / В дом, ко­торый — срыт?"
   Какое концентрация образов — "нет получи карте", "срытый дом", "без-нас страна", "Марс". А в летнее время 08-го, от случая к случаю уж уехала во союз дитя равно тама а сбежал муж, еще мощно готовясь ко отъезду позже вслед за ними сама, — крик, прорвавшийся на скобках промеж идиллического описания нормандского городка, идеже возлюбленная " окончательный раз" отдыхает со Му­ром у моря: "(О Боже, Боже, Боже! зачем ваш покорнейший слуга де­лаю?!)". Позже, на Москве, Цветаева говорила Тараховской, сколько "как лишь только вступила получи и распишись сход­ни парохода, увозившего ее возьми родину, симпатия по­чувствовала, зачем погибла".
   В 08-м а пока что изо Франции — приятельнице на Брюссель: "А в качестве кого недурно было бы — неравно бы пишущий эти строки нить во Бельгии, как бы во дни оны жилка на Чехии, мирной жизнью, которую ваш покорный слуга этак обожаю... (А он, мятеж­ный, ищет бури... — во уже отнюдь не относительно меня сказано, равно еще: — Блажен, который посетил сейте подлунная — В его мину­ты роковые... — вишь полоз безграмотный блажен!!!)..."
   Мирная проживание во Чехии — данный изображение пресле­довал Цветаеву в духе эйдетизм об золотом веке. Сем­надцать планирование Цветаева прожила после границей. Три первых месяца на 02-м провела на Берлине, после­дние тринадцать вместе с половиной парение — в Франции. На Чехию пришлось три возраст три месяца. Экскурсия в области цветаевской Чехии займет день, завершившись ужином на Збраславе, южном при­городе Праги, во ресторане "Шкода ласки". Где снова лакомиться питейно-пищевое убежище из названи­ем "Жалко любви"? Начать необходимо от Карлова моста, идеже есть расчет аристократ Брунсвик от золотым мечом, оный "Пражский рыцарь", которого Цветаева вспоминала годами, чью фотографию просила прикомандировать во письмах своей чешской приятельнице Анне Тесковой.
   Именно вместе с этой точки моста возле взгляде бери Малу Страну открывается, может быть, самый захватный отнюдь не лишь во Праге, да да в всей Европе горожанин вид: гармонически громоздящи­еся башни, церкви, в родных местах — десятиплановая ведута, составленная с готики, барокко, эклектики, модерна, по-под громадой Града со собором святого Витта. Экскурсоводы эту точку знают, тормозят группы, предлагают сняться. У Брунсвика — за­тор. Тут а играет диксиленд пузатых пенсионе­ров-хиппи. Тоненькая деушка на кругу слушате­лей рассказывает подруге, тыча рукой на сторону собора Св. Микулаша нате Малостранской: "А да мы от тобой прожитое после этого для концерте были — что-то около прикольно. Органный запил — чумовой. Ребятам управление невыгодный во кассу, а автор тащусь. Баха играли — глубокий улёт". (Как предписано: "Не обольщусь равно языком / Родным, его призывом млечным".)
   Брунсвик не без; достоинством позирует держи фотофоне. Он равным образом что верно порядочно красив — "рыцарь, стерегущий реку". Кстати, то, что-нибудь важно отрешен­ной метафорой, — многозначительный факт: идол обо­значает место, идеже была таможня, облагавшая пошлиной перевезенные помощью Влтаву товары.
   Как замечательно, что такое? у множества поэтиче­ских красот — прозаические источники. Как пе­чально, что-то что касается множестве изо них нам уж в жизнь не безвыгодный догадаться. Если б моя персона никак не жил во этом городе, эдак да считал бы цветаевской тайнописью начатие сти­хотворения "Прага": "Где строки спутаны, идеже на атмосфера ввязан / Дом — равно перед номером малограмотный наяву!" В Праге Цветаева жадюга на доме получи и распишись Шведской ули­це. Его факс — 01, так покамест равным образом 0373. Диковинная пражская особенность: двойная нумерация. На синей табличке — обычный, вроде закачаешься по всем статьям мире, последовательный стритовый номер. На красной — арха­ика, оставшаяся от тех средневековых времен, ко­гда на хазе нумеровали порайонно (в Венеции по части нынешний табель токмо такая система). Красные номера, вероятно, на каких-то муниципальных гроссбухах значатся, а никому никак не нужны равным образом на адресе никак не ука­зываются, всё же существуют, равно таблички акку­ратно подновляются, смущая непосвященных.
   Дом возьми Шведской 01/1373 фактически "ввя­зан во воздух" — есть расчет нате фоне неба, нате склоне горы. Не просто, а Горы — пирушка самой, что до которой "Поэма Горы". В миру возлюбленная называется Петршин, почти ней оторвановка Смихов, идеже Цветаева прожила изрядно месяцев. Остальное период — на деревнях. Это однако лишь традиция свободно упоминать: на эмиграции скважина во Праге да Париже. На деле — Йиловиште, Мокропсы, Вшеноры, Кламар, Медон, Ванв. Дом держи Шведской бог приличный, ажно изыскан­ный, да творить ареопаг и расправу сверху верхотуру во 00-е было слож­но, жительствовать после — непрестижно равным образом неудобно. Денег но для съем квартиры во центре города отнюдь не хватало.
   При этом особенно получи и распишись Чехию у Цветаевой при­ходится самое благополучное время. Правитель­ство президента Масарика давало, как бы автор сей­час бы сказали, гранты русским деятелям науки да культуры, вдобавок Цветаева получала денежка да тогда, при случае переехала нет слов Францию. Чехия вы­делила полторы тысячи стипендий Карлова уни­верситета русским студентам — промеж них был Сергиян Эфрон. Русские профессора преподавали, тогда осели такие светила, в духе академик Конда­ков, у которого Эфрон слушал курс. Автор мону­ментального труда касательно православной иконографии Кондаков похоронен во крипте церкви нате Ольшан­ском кладбище, рядом со ним — Ипатьев, на чьем доме расстреляли российского царя. Кинорежис­сер Глебушка Панфилов, тот или другой снимал на павильо­нах пражской студии "Баррандов" жутик что до по­следних днях Николая Второго, рассказывал мне, равно как пришел получи и распишись Ольшаны заповедать панихиду за своем отце. Ему стали обнаруживать церковь, идеже возлюбленный равным образом обнаружил могилу Ипатьева, землянка которого что-то около точно восстанавливал во нескольких ки­лометрах отсюда. Как что ни говори прихотливо риф­муется жизнь.
   Любое эмигрантское богова делянка — иллюстративный физра запутанной русской истории XX века.
   На Ольшанском — братская могилка воинов Белой армии, скончавшихся на Чехии с вынесен­ных со разрешение от бремени ран равно болезней, надгробья советс­ких солдат, мемориал бойцам власовской армии, освобождавшей Прагу ото немцев. Официально освободителем чешской столицы был объявлен Конев. В 05-м многих деятелей пражской эмиг­рации возвратили держи родину лещадь конвоем. Остав­шиеся на долгое время затаились.
   Второй единовременно — как-то еще — затаились по прошествии августа 08-го. Историк Иоанн Петрович Савицкий, дитя одного изо лидеров евразийства, говорил, в чем дело? во 08-м вместе с родным братом на пивной тож дансинг бесе­довал по-чешски. Это ныне имперский во Праге опять-таки стал обиходным. В Карловых Варах — все­общим, как например равным образом диковинным. Тамошние экскур­сии обещают "архитектоническую разовость зданий на стиле ренезанца", люди в белых халатах — "отстране­ние морщин" да "избавление через храп", сверху дверях гостиницы надписи "Нажимать" равным образом "Таскать", на карточка — "креветки сообразно способу тигра" да трогатель­ная по слез "ножка молодожен гуси".
   В русском забугорье Прага издревле уступала во блеске Парижу, а поперед 00-х да Берлину: литератур­ные равно артистические звезды ехали туда, во Чехии селились ученые. Здесь расцвело евразийство, к некоторых, что в целях Сергея Эфрона, переро­дившееся во идею возвращения. Здесь выходили десятки (на пике — двести тринадцать) русских периодических изданий разного толка. Здесь получи и распишись площади Угельни трх (Угольный рынок) молоток Слоним, с головы единовременно скандаля вместе с соредакторами, печатал на журнале "Воля России" непонятные стишата Цветаевой.
   Сто тридцатка девять стихотворений написа­ла Цветаева на Чехии из-за три лета три месяца: почти не по части стихотворению на неделю — мыслящий по­казатель душевного подъема, соответственно крайней мере, равновесия.
   Важно, который затем российского революцион­ного неустройства бытовуха казался про лё­гок да до этих пор безвыгодный успел приближенно опротиветь, вроде сие слу­чилось во парижских пригородах. Оттуда Цветаева пишет: "Всё поэту вот благо, даже если однообразие (монастырь), все, сверх того пере­груженности бытом, забивающим голову равным образом душу. Быт ми интеллект отшиб!" И еще: "Обваливая 11/2 кило мелких рыб во муке, пишущий эти строки могу думать, хотя чув­ствовать — нет: вонь мешает! Запах мешает, клейкие шуршалки мешают, брызжущее олифа меша­ет, рыбешка мешает: каждая на отдельности да весь 01/2 кило вместе". В сухопутной Чехии из рыбой, кро­ме разводимых во прудах форели равным образом карпа, равно сей­час неважно. Цветаевские строки "Полон равно про­сторен / Край. Одно просто-напросто горе: / Нет у чехов — моря" я-то воспринимаю в качестве кого грустное свидетель­ство касательно мясной, свининной чешской кухне.
   Душевный просперити того времени связан вместе с Кон­стантином Родзевичем — возможно, главным любовным приключением во жизни Цветаевой.
   Об этом романе — "Поэма Горы" равно "Поэма Кон­ца". Близкий друг Эфрона, Родзевич был ошеломлен, на правах спустя некоторое время признавался, напором нежности равным образом страсти, которому безвыгодный был в силах соответ­ствовать. Цветаева, впрочем, во соответствии малограмотный нуждалась, симпатия постоянно выстраивала сама: "В людях пишущий эти строки загораюсь да с шестого сорта". Но профессия далеко не на разряде Родзевича, человека незаурядного, что-то некто доказал поначалу на Добровольческой армии, а позже во отрядах республиканцев на Испании, невыгодный лишенного да литературных способностей. Дело на электрическом разряде цветаевского эмоцио­нального состояния, фолиант лирическом атмосфер­ном явлении, которое породило двум выдающие­ся поэмы.
   Родзевич жил во Хухле, южном пригороде Пра­ги, побольше сумме известном своим ипподромом. Когда едешь на цветаевские сельские места, Хухле остается справа. Дальше — балка Бероунки, притока Влтавы. Там тонко да спокойно — соразмерно человеку. Понятно, что-то означают сло­ва во письме вместе с побережья Средиземного моря: "Мне совсем неграмотный нужно таковский красоты, столькой кра­соты: море, горы, мирт, цветущая недотрога равным образом т. д. С меня полно — одного дерева на окне, либо мои вшенорского верескового холма".
   Холм нате месте, эрика тоже. У подножья бери лугу на высокой зеленой траве пасутся серые ло­шади. Крутая тротуар ведет вверх ко желто-беже­вой маленькой церкви. "Крохотная горная дере­венька... Две лавки... Костел вместе с кладбищем... В каждом домике безусловно светящееся отверстие во ночи: расейский студент!" Кладбище — полузабро­шенное, всё киношное в области уюту, благоле­пию, неброской живописности. Одна гибель — русская: Вилемина Артемович умерла, когда-никогда тогда плут Цветаева, наверное, были знакомы. Последняя каракуля на фамилии выбита получай кресте в качестве кого "у".
   Одно с цветаевских жилищ, кратковремен­ное, торчмя подина горкой, приметно с кладбищенской ограды. Другое, идеже прошли до некоторой степени месяцев, одну крошку дальше. От вшенорской церкви покато равно фик-фок к верховью ну ась? ж проезд около названием "В халоупках", помещение как и 01-й, равно как сверху Шведской на Смихове. Во дворе — черешня, абрикос, розы. Дом ка­менный, высшей пробы — как бы всё во сих селах, которые получше именовать городками, а то малограмотный те ассоциации. Дело отнюдь не во прошедших десятилети­ях: самые солидные равно нарядные на дому стоят из на­чала XX века.
   Позже Цветаева ужас хотела сызнова единожды при­ехать на Прагу, дай тебе дебатировать ее наконец. Она, по мнению собственным словам, никак не была "ни на од­ном музее, ни возьми одном концерте". Благодаря Слониму, бывала всего лишь во пражских кафе, чаще других во по это время существующей "Славии" напро­тив Народного театра. Но приманка края знала отлич­но — у нее ради недолгие годы было малость сель­ских адресов получи расстоянии пешего аллюр наперсник с друга: Вшеноры, Горни Мокропсы, Дольни Мокропсы, Йиловиште. Эти места равно стояли нате пер­вом месте: "Самый взыскан судьбой времена моей жиз­ни — это... Мокропсы равно Вшеноры, равным образом покамест — та моя родная гора".
   Неутомимый ходок, Цветаева прошагала совершенно окружающие холмы да долины. За день-деньской впредь до родов прошла пешочком по замка Карлштейн равным образом обратно.
   Вот уже счастливое на Чехии — принесение Мура на 05-м. И появился спирт получи свет, чисто на созвездии удачи. Родился закачаешься Вшенорах поблизости виллы Боженка, идеже у писателя Чирикова собирался краски эмиг­рации, принимал окот И.А.Альтшуллер, батя которого лечил Толстого равным образом Чехова, крестным был Алёня Ремизов, церемония крещения вел о.Сергий Булгаков. Очень бегло Мур отодвинул всех на жиз­ни Цветаевой: невыгодный после мужем да дочерью симпатия уехала во СССР, а неразлучно из сыном. В сентябре 01-го Мур известил приятеля: "Я пишу тебе, с намерением сооб­щить, что-нибудь моя мама покончила из на лицо — повеси­лась — 01-го августа. Я никак не собираюсь распростра­няться об этом: что-нибудь выполнено — в таком случае сделано. Скажу только, аюшки? симпатия была права, который где-то поступила, равно аюшки? у нее были достаточные альфа и омега на само­убийства: сие было лучшее решение, равно мы ее цели­ком равно совершенно оправдываю". Дочь нравящаяся пишет: "Они всерьёз поссорились по-французски вчерась смерти мамы (хозяйка в домашних условиях говорила, в чем дело? по-еврейски!)". Жизнь век работает для снижение, бери ведь равно жизнь.
   Когда Цветаева плут в Франции, чешские годы представлялись ей около идиллией: "Все те места помню, всегда прогулки, постоянно дорожки. Чехию — по собственному желанию помню". Как правильно симпатия говорила касательно Чехии то, насупротив что такое? самоё грешила посреди французов, то, аюшки? остается неизменным грехом русской эмиграции любого времени во любом месте. Речь в отношении ней, об "тоске согласно родине": "Многими эмигран­тами сие подменено ненавистью ко загранице... Эти ослы, попав во сие заморье, ни плошки на нем невыгодный узнали — равным образом далеко не увидели — равно живут, ненавидя Россию... и, одновременно, заграницу... Презрение для Чехии глотать хамство. И более ничего. Жаль только, аюшки? чехам должно таково век таких гостей терпеть".
   Из Вшенор во Прагу допускается вернуться получи поез­де, что ездила Цветаева. Белое низкое сооружение вокзала — так же, безо изменений. Вдоль него возлюбленная вышагивала во воображаемом ожидании Пастер­нака: "Ходила вспять равно прежде всего за темной платфор­ме — далеко! И было поляна — эркерный бревно — вне света, семо равным образом вызывала Вас — Пастернак!" Среди шпал — маки, куда как больше чахлые равно блед­ные, нежели на округе, видно, действуют железнодорожные миазмы.
   Но потому как приехал семо бери машине, ведь да возвращаешься эдак же. Выбираешь другую до­рогу, чтобы, неграмотный доезжая слияния Бероунки из Влтавой, круто завернуть во Збраслав — не долго думая сие еще Прага, ее южная окраина. В Збраславском зам­ке в ряду войнами был великодержавный музей, что основал конечный мирза Толстого Вален­тин Булгаков, душевный обычный Цветаевой. Она бывала тут, здесь собиралось равным образом Чешско-русское объединение, или, как бы совершенно его называли — Еднота.
   В постлюдия экскурсии, как бы было обещано — ужин. Лучший во Збраславе бистро — возьми глав­ной площади. Называется "Шкода ласки" — "Жал­ко любви". В этом доме родился да жил компози­тор Яромир Вейвода, составитель хорошо известной польки "Skoda lasky", которую исполняли Гленн Миллер, Билли Холидей, Бенни Гудмен. Ее постоянно знают, лишь только лещадь разными именами: по-немец­ки "Rosamunda", по-английски "Вееr Ваrrеl Роlka". Генерал Эйзенхауэр сказал, что такое? "Шкода ласки" помогла взять голыми руками войну, во Штатах выпу­щена почтовая модель на целомудрие 00-летия песни. Еще ото збраславской площади до самого одной изо цветаевс­ких деревень — Йиловиште — вместе с 0908 годы совер­шались первые на Чехии автопробеги, собирая во 00-е кучу болельщиков сверху старте да финише, а медянка безвыгодный Цветаеву, конечно, чрезвычайно пугавшую­ся автомобилей. Место славное, а становая жила здесь, разумеется, "Шкода ласки", которую во рестора­не добровольно заведут, если бы попросишь. Если безвыгодный по­просишь — тоже: "Жалко любви, которую автор тебе дала. / Так бы всё плакала равно плакала. / Моя мо­лодость унеслась, во вкусе сон. / От всего, зачем было, на середыш моем токмо память".

ОКОНЧАТЕЛЬНЫЕ СВЕДЕНИЯ

    Саныч Введенский 0904—1941
    Элегия

    Так сочиниласъ мной меланхолия
    О том, по образу ехал получай телеге я.

Осматривая гор вершины, их бесконечные аршины, вином налитые кувшины, вполне мир, по образу снег, прекрасный, пишущий эти строки видел темные потоки, моя особа видел бури выражение глаз жестокий, да ветр безбурный равным образом высокий, да смерти часы напрасный. Вот воин, плавая навагой, исполнен важною отвагой, со мореходный волнующейся влагой вступает во схватка неравный. Вот коняга во волшебные ладони кладет искра отчаянный погони, равно пляшут сумрачные обувь на руке травы державной. Где лесище глядит на полей просторы, на ночей несложные уборы, а наш брат глядим на окошечко без участия шторы получай вселенная звезды бездушной, во пустом смущенье чувства прячем, а во ночка малограмотный спим, томимся плачем, автор околесица примерно малограмотный значим, да мы из тобой жизни ждем послушной. Нам восхищенье неизвестно, нам туго, насупившись равным образом тесно, наша сестра друга предаем бесчестно, да Бог нам невыгодный владыка. Цветок несчастья ты да я взрастили, ты да я нас самим себя простили, нам, тем, кто, как бы зола, остыли, милей орла гвоздика. Я со завистью гляжу для зверя, ни мыслям, ни делам далеко не веря, умов произошла потеря, воевать пропал причины. Мы всегда воспримем вроде паденье, равно день, равно тень, равно наслажденье, равно даже если музыки гуденье неграмотный избежит пучины. В морском прибое беспокойном, на песке пустынном равным образом нестройном равно на женском теле непристойном отрады отнюдь не нашли мы. Беспечную забыли трезвость, воспели смерть, воспели мерзость, воспоминанье мним в духе дерзость, из-за в таком случае ты да я равно палимы. Летят божественные птицы, их развеваются косицы, халаты их блестят, как бы спицы, на полете блистает своим отсутствием пощады. Они отсчитывают время, они испытывают бремя, пусть себя на здоровье бренчит несуразица стремечко — cходить вместе с ума отнюдь не надо. Пусть мчится на трасса водотеча хрустальный, нехай вскачь борзый конь спешит зеркальный, вдыхая фон политонический — вдыхаешь твоя милость равно тленье. Возница соплей перешибешь да сварливый, во выходной часочек зори сонливой, гони, выкладывай повозка сонный — лети вне промедленья. Не плещут лебеди крылами по-над пиршественными столами, одновременно от медными орлами во вырост далеко не трубят победный. Исчезнувшее вдохновенье в настоящий момент приходит получи мгновенье, получи и распишись смерть, нате гроб держи равненье, баян да вершник бедный.
   [1940]
   Первое для того меня песня Вве­денского ошеломило: какая мощь! Какой прибывающий накат. Непре­рывное, неостановимое процесс — ни одной мужчинский рифмы в весь семьдесят двум строки: уже равным образом отсель ощущеньице непоставленной точки. Лавина! — отнюдь не необдуманно однако на­чинается на горах.
   Отчетливо быть этом видно, наравне захватывает нынешний лавина самого автора. Как целое серьезнее да трагичнее становится он, в качестве кого начисто исчезает мелькнувшая на начале кокетливость "аршин" равным образом "на­ваги". Колом торчит ёрнический мотто с сти­хов приятеля (И.Бахтерева). Зачем сие свертывание накануне взлетом? Может, добавлено потом: задним точно по потребовалось инъекция understatement"а задним числом непривычного пафоса. То ли все же в обратном порядке (и вернее всего): коренной ехидный козни центробежной принудительным путем сти­хотворчества был выведен для патетическую ор­биту, а цитата приближенно равно остался — как например от умест­ной во данном случае красивостью — зачаточными пропилеями подле грандиозном Парфеноне стихот­ворения.
   "Комическое, — утверждает Бергсон, — на полноты своего поступки требует на правах бы кратко­временной анестезии сердца". Иначе говоря, всего-навсего со холодной душой возможен сколько-ни­будь объективный, т. е. отстраненный, изучение — нате что-то претендует да что-нибудь предлагает ироничный ("комический") стиль. Оттого он, кстати, да ту­пиковый на искусстве, идеже склонность превыше разума, благодаря чего что-нибудь интереснее.
   Осознать на себя недочет страшный лакомиться движе­ние души, действие одноприродное, в таком случае снедать та но страсть, во конечном счете. "У Введенского вкус тоски сообразно чувству", — пишет его близлежащий союзник Якуша Друскин. Вот вследствие чего "Элегия" в такой мере устойчиво напоминает лермонтовскую "Думу", во которой, на свою очередь, можно подумать зарифмованы чаадаевские мысли. ("Мы живем всего только на самом ограниченном настоящем кроме прошедшего да вне будущего, сре­ди плоского застоя. И коли наш брат по временам волнуемся, ведь безвыгодный во ожидании тож неграмотный от пожеланием какого- нибудь общего блага, а на ребяческом легкомыс­лии младенца... Мы растем, хотя безвыгодный созреваем...")
   Исповедь человека, ощущающего себя более или менее разочарованного равно потерянного поколения, го­рюющего (быть может, напрасно?), аюшки? разучил­ся обитать страстями: не возбраняется предположить, сколько приближенно случается вечно да не то бытийствовать далеко не может. По тем а мотивам, ась? накурник Лермонтов веком ранее, взялся ради "Элегию" Введенский. А после три де­сятилетия — Бродский: "Зная медные трубы, автор сих строк во них никак не трубим. / Мы невыгодный любим подобных себе, неграмотный любим / тех, кто такой сделан был с другого теста. / Нам малограмотный нравится время, только чаще — место". А до сей времени вследствие один не без; половиной червонец парение — Лёня Рубинштейн: "Мы знаем цену равно тому, / равно этому автор сих строк знаем це­ну. / Но в кого уйти сцену, / приемля палочка да суму? / И как бы следовать на таком тумане / невыгодный час, никак не день, а тыщу парение — / из пудовой фигою во карма­не, / от холодным ветром tete-a-tete?" Или Мура Кибиров: "Изгаляются испуг равно смелость / по-над моей небольшою душой... / Так сижу автор этих строк по-над белой бу­магой / черной в ночное время нате кухне чужой".
   Возраст рефлектирующего далеко не приблизительно быстро важен: Лермонтову 04, Введенскому 07, Бродскому 02, Рубинштейну 00, Кибирову 00. Разброс большой, охват широкий.
   Как но в точности соорудил рабочую матрицу Лер­монтов, почто ее дозволяется убежденно коротать нoвым, вплоть по сегодняшнего, материалом. "Еще душе неграмотный во блаженство получай дембель", — пишет Денуся Но­виков. Единственно вероятный превращение сверху оный самодержавный язычишко красиво так: "Мы алчно бережем на прыщики объедки чувства".
   Схватившись вслед "Элегию", пишущий эти строки начал пробегать ос­тального Введенского. Ничего подобного. Из всех тридцати двух сочинений (плюс двадцать три ранних стихотворения) сие единственное у него, написанное традиционным размером (классический четырехстопный ямб от регулярны­ми строфами). Как-то особенно вызывающе: однако прочие обэриуты — Хармс, Олейников, Забо­лоцкий, оный но Бахтерев — для устои ближе. Заболоцкий, срыву разошедшийся вместе с Введенским во осознании сути поэзии, написал ему открытое письмо, идеже формулировал: "Ваши стихотворение никак не сто­ят бери земле, в той, сверху которой живем мы".
   Введенский декларировал идею жертвеннос­ти на поэзии: нежели плоше — тем лучше. "Бывает, в чем дело? приходят в лоб широк двум рифмы, хорошая да плохая, равно моя персона выбираю плохую: собственно возлюбленная хорэ правильной". Он не выделяя частностей отрицал традиционную эстетику, раз­деление в "красиво — некрасиво". Идея "правиль­ности" довлела, а правильным было то, зачем до­стигалось отрицанием, отречением, жертвой.
   Теоретически — порядочно равно эффектно. На практике таковский этически-эстетический умерщвление плоти практически жуть разным. На абстрактную кар­тину смотришь не без; внутренней агрессивной пре­тензией: а корову возлюбленный очертить может? Ранний Миро вместе с его каталонскими пейзажами убеждает во мастерстве рисования равным образом живописи — в то время чтобы разбрасывает приманка разноцветные кляксы, равно как хочет: конфиденция заслужено. То но от Пикассо. Подход простой, да не раз оправданный; взгляд, конечно, бог варварский, хотя верный.
   Общепризнанно, который Введенского нужно чи­тать глазами — для весть дьявол чуть было не неприем­лем: ужак весть сложный, головной. Об этом равно За­болоцкий: "На Вашем странном инструменте Вы издаете сам по мнению себе потом из-за другим удивительные зву­ки, однако сие малограмотный музыка". Жизнь а научила, что-нибудь те стишата хороши, которые запоминаются. Как вы­разился Тристан Тцара: "Мысль рождается кайфовый рту". (Нормально, что-нибудь те, кто такой приблизительно равным образом творят, по­добных афоризмов отнюдь не создают, да — наоборот.) "Элегия" стремительно выделяется у Введенского тем, зачем ее неймется разбирать вслух, перечитывать равным образом декла­мировать, насилуя родных да близких.
   "Уважай мизерность языка. Уважай нищие мыс­ли", — провозглашает Введенский. Его деклара­тивному минимализму невыгодный веришь: существует "Элегия".
   Стихи — другие строфы — Введенского дей­ствительно увлекательно разгадывать. Непони­мание на правах мировоззренческая вид — их суть. "Горит бессмыслицы звезда, / возлюбленная одна без участия дна", "чтобы было всегда понятно, / должно пробывать на­чать обратно", "Нам непонятное приятно, не­объяснимое нам друг...".
   Конечно, друг. А да мы из тобой его друзья. Как но иначе, разве вчерашнее история во изложении несколь­ких знакомых предстает взаимо неузнаваемым? Расёмон — кажинный день.
   Сильное переживание, помню, испытал, про­читав данные секундантов Лермонтова равным образом Мар­тынова. Через неделю позже дуэли четверо вме­няемых мужчин, четверик человека чести, совсем малограмотный думая обманывать, рассказали абсолютно раз­ное что касается простейших обстоятельствах события, ве­домые чем-то загадочным своим. Господи, никак не относительно схожем ли Лермонтов: "И ненавидим мы, да лю­бим наша сестра случайно"? Не по части волюм ли Введенский: "Нам туго, нахмуренно равным образом тесно, / автор сих строк друга предаем бес­честно, / равно Бог нам далеко не владыка"?
   Забывчивости нет. Случайных ошибок нет. Слух исправен. Глаз остер. Маразм ради горами. Но — шишка на ровном месте отнюдь не понимает никого: неграмотный понимает убежденно, взволнованно, вдохновенно.
   Непонимание — наше на шестом месте чувство.
   Рано или — или после драки кулаками не машут наша сестра смиряемся от сим — во себе, во близких, суммарно во окружающей жизни: ото политики вплоть до семьи. Однако неграмотный того пишущий сии строки ждем ото искусства. В конце-то концов, для чего автор чита­ем книжки равным образом всякая всячина немного погодя слушаем? Искусство обя­зано фигурировать умнее, глубже, объемнее, точнее. Лер­монтов да Введенский вследствие того равно кручинятся — ото собственного бессилия.
   Введенского во праздник компании выдающихся талантов, которая кодируется во истории во вкусе ОБЭРИУ, считали гением. А во компании были Хармс, Олейников, Заболоцкий. Похоже, на гениальнос­ти своей Введенский далеко не сомневался, со прошлым ни капельки безграмотный соотносясь, уверенный, аюшки? совершил "критику разума, больше основательную, нежели та (кантовская), поглядывая на будущее: "В поэзии мы в качестве кого Иоанн Креститель, всего-навсего предтеча". Он фундаментально подошел для осознанию принципиаль­ной невозможности понимания равно думал, аюшки? показал сие на поэтической практике. Так думают да его приверженцы: Введенский — культ. Но невыгодный спирт ли своевольно сказал: "Я убедился во ложности прежних связей, да безграмотный могу сказать, какие должны бытийствовать новые". Постижение этого, по-видимому, с целью человека невозможно, да в свою очередь — принципиально.
   Может быть, экой безвыходность равным образом заставил Введен­ского раскататься назад, проделать невозмутимый пово­рот на всяком шагу — ко "Элегии". К Лермонтову.
   Заметное точка соприкосновения у них — парестезия окружаю­щей пустоты равно бесполезности, беспредметности мира: отнюдь не после ась? ухватиться. У Введенского равным образом бук­вально. Друскин описывает его отражение жизни, его быт, ежели в этом месте конструктивно сие слово: "простая железная кровать, двум табуретки да кашеварный стол", а "в заключительный отрезок своей жизни... дьявол писал инда безвыгодный после столом, хотя прямо сидя для стуле равным образом подложив перед бумагу книгу".
   Концептуальная неприкрепленность. "Он сам по себе однова сказал мне, зачем часть на гостинице предпочитает своей комнате. Номер во гостинице лишен индивидуальности, сие попросту временная жилая жилплощадь — вследствие этого Введенский равно предпочитал ее своему дому..."
   Современники отмечали, почто получай обэриутских вечерах Введенский выделялся середь своих эксцентричных товарищей стандартной обыденно­стью: черноголовый костюм, беляшка хабешка вместе с галсту­ком. Анонимная туалет — никак не запоминающаяся, малограмотный индивидуализированная, по образу его жилье. Сно­ва — "бедность языка".
   Что а произошло? Отчего на "Элегии" явлен остальной — "богатый", инда "роскошный" — Введен­ский? Вероятно, дозволено беседовать в рассуждении пресловутом предвидении поэта, которое этак много раз встреча­ется на истории словесности: в силу того что сие да трю­изм, что-нибудь правда.
   Предощущение конца на прощальной "Элегии" явственно.
   В реальной жизни было через в чем дело? сердце не на месте да скорбеть. Еще во конце 0931 возраст Введенского, Хармса равно уже некоторых сотрудников детской редакции Ленгиза арестовали. В те сравнитель­но мирные время они задним числом тюрьмы да ссылки вернулись по осени следующего года. Но на 07-м насквозь взяли Олейникова, на 08-м Заболоц­кого. К 00-му форма элегии (и эпитафии) стано­вился главным во жизни.
   Не игра стоит свеч демонизировать главенство равно ее спец­службы. В них работали (и работают) такие же, на правах умереть и отнюдь не встать всей стране, люди, со теми но представле­ниями в рассуждении рабочей этике равно отношением для произ­водительности труда. Почему на государстве, идеже плохо вместе с обувью, дорогами, телефонной связью, земледелием, туалетной бумагой да автомобиля­ми, нужно взяться мирово не без; госбезопасностью? Там трудятся беспричинно же, в качестве кого везде: не без; пирушка а ленью, нерадивостью, истеричностью, беспорядочнос­тью, скрытым саботажем да парадный штурмов­щиной. Потому равно ставит на тупичок логика репрес­сий. В одних случаях причины арестов равным образом казней прослеживаются: с мстительности верховного вождя накануне зависти коллег да корысти соседей. В дру­гих — беспросветная неразвитость безвыгодный всего архивов, да да мотивов.
   Можно как только резать фактами: напри­мер, жестко сказать, что такое? ни одна литературная совокупность далеко не была уничтожена этак да что-то ты да безжалостно, равно как непонятные — и, казалось бы, вследствие этого равно безвредные — обэриуты. Возможно, наоборот: прямо нечленораздельность раздражала, будила ком­плекс неполноценности. Но перевелся — "кулацких" поэтов, которые уже несравнимо доступнее, также убива­ли. Не следовательно схемы — всего-навсего хаотический навал ужаса.
   В те Эпоха Екатерины обычным делом было укрываться во детскую литературу равным образом на переводы. Веселым абсурдистам отмереть равно тогда никак не удалось. С 0928 возраст да вплоть до конца единственные публикации Введенско­го — на журналах "Чиж" да "Ёж", на детских книж­ках. Причем книги сии переиздавались да по прошествии гибели поэта. Но вырубание абсурда была произ­ведена вместе с невиданной тщательностью. Оттого равно выглядит особенно возвышенно-трагическим поступок Введенского, написавшего звучными клас­сическими стихами "Думу" XX века. Свое прощание.
   Лермонтов взглянул ранее оттуда: "И останки наш... потомок оскорбит". Для Введенского сие — впереди, нежели да кончается стихотворение. Но на­чинается — тоже. Смерть появляется на первой а строфе равно вяще безвыгодный уходит.
   "Смерти часочек напрасный". Загадочен данный стих. У Введенского повсюду, закачаешься многих сочинениях — предмет смерти. По его слову — "окончательности". Он писал: "Чудо как ми видится на миг Смерти. Оно к тому дело идет потому, что-нибудь Смерть поглощать препятствие времени". То а равно во стихах: "Вбегает безжизненный барин / И в молчании удаляет время". Человек вла­стен надо временем — а лишь только своей смертью, фактом смерти. Так благодаря чего но — "час напрас­ный"?
   Может быть, в качестве кого разок потому, который летальный исход имен­но окончательна, что такое? сносно наладить нельзя, зачем безграмотный дадено нам знать, что умрем, а не принимая во внимание сего — не позволяется понять, что пишущий сии строки жили.
   Античное позиция для жизни. Иначе в чем дело? сие после вовлечение — вместе с мировоззренческой точки зрения — сберегать приравнивание сверху смерть? А сверху сколько но еще? Есть варианты? Для древних казнь — та точка, которая завершает фразу жизни и, в соответствии с пра­вилам грамматики бытия, является ее неотъем­лемой сложный частью. Об этом — финальные строки софокловского "Царя Эдипа". Об этом — подробные сцены умирания у Гомера: последние мгновения способны свести ко нулю целое добродетели (или напротив — целое бесславие) многолетнего пути. Пока личность никак не умер, запрещается окончатель­но сказать, по образу дьявол жил.
   Введенский знал, сколько говорил: "смерти дни напрасный". Сведения по части его смерти — приблизи­тельны.
   Неизвестна точная дата: объединение официальной, так убирать недостоверной, бумаге — 00 декабря 0941 года.
   Неизвестна непосредственная предлог — ведь ли амебиаз на арестантском вагоне, в таком случае ли жакан конвоя.
   Неизвестно конкретное простор — эдак получи жeлезной дороге посреди Воронежем да Казанью. На насыпи длиной 0148 километров.

ОТЕЛЬ "СЕНТ-ДЖОРОДЖ"

    Егор Иванов 0894-1958

Все чаще сии объявленья: Однополчане да пчелосемья Вновь выражают сожаленья... "Сегодня ты, а завтрашний день я!" Мы вымираем согласно порядку — Кто поутру, кто именно вечерком — И получай кладбищенскую грядку Ложимся, ровненько, рядком. Невероятно до самого смешного: Был цельный мiровая — равным образом кто в отсутствии его... Вдруг — ни похода ледяного, Ни капитана Иванова, Ну вполне ничего!
   [1949]
   Вечером 0 января 0978 лета ваш покорнейший слуга прилетел во Нью-Йорк. Все шло объединение стандартной процедуре, предусмотренной к эмигранта изо СССР, автопилотом получавшего положение беженца. Встре­тили во аэропорту, поселили во отеле, вручили ка­кую-то сумму получай насущные расходы, назначили держи послезавтра беседу от социальным работником. Утром спустился наверх да выяснил, зачем во воскресе­нье во штате новый амстердам султыга малограмотный продается, даже если брага только лишь не без; полудня, когда-никогда заканчивают­ся службы во церквах. Это озадачило бери долгие будущие годы, а в таком разе изо всех сил огорчило: привыч­ное возможность требовалось особенно остро, дабы покончить с непривычной растерянности, по­чти паники. Впервые безвыгодный представлял, в чем дело? равным образом наравне делать. Да, оставленное позадь ми малограмотный нрави­лось, же оно ми было основательно знакомо, автор этих строк знал равно понимал ту жизнь, которая исчезла во од­ночасье. Вдруг вполне ничего. Новая еще на­двинулась, да моя особа ее никак не различал — совсем. Неверо­ятно прежде смешного.
   Погуляв поперед двенадцати, приобрел связку с шести пинтовых банок пива, обогатившись выражением sixpack, купил яиц, помидоров, ветчи­ны (в номере была плитка равным образом утварь) равно трогай на отель. В лифте встретил попутчика изо вчераш­него самолета, возлюбленный очень обрадовался равным образом стал молить пятерку поперед завтра, объясняя, почто купил утречком двадцатифунтовый куль риса, галлон ра­стительного масла равно галлон сока, мандаринов ящик, "в неудовлетворительно приема нес, представляешь" — видишь равным образом остался помимо денег. Я спросил, на хрен такие стра­тегические запасы во центральный день. Он хлопотли­во заговорил: "Так небезвыгодно а очень! Понима­ешь, фунт риса стоит... Если пятифунтовый пакетик берешь... А ежели двадцать... Теперь мас­ло..." — "У тебя что, род большая?" — "Почему большая? Я один. А твоя милость падди безвыгодный уважаешь? Я ува­жаю, автор вместе с Чирчика, вслед за тем вырос. Так пятерку дашь?" Прощаясь, сказал: "Ты заходи, мы тебе объясню, что после этого чего, пишущий эти строки ранее разобрался. Как говорится, возьми всякую хитрую найдем из винтом".
   Попив "Будвайзера", аз многогрешный трогай болтаться сообразно оте­лю. В огромной, занимающей общий участок на Бруклин-Хайтс гостинице "Сент-Джордж" мож­но было сопроводить долгие годы, малограмотный выходя. Неко­торые что-то около равно делали. Разговорчивый старичина с соседнего заезжий двор видать разволновался, узнав, ась? на первый день недели автор этих строк автономно отправлюсь на город, наставлял состоять осторожнее на "этом Нью-Йорке", что спирт называл сказочно заметный изо окна Манхэттен. "А ваша милость дальше малограмотный бываете?" — спро­сил я. Старик всего махнул рукой.
   Из вестибюльного закутка меня окликнул чиститель обуви, опытным глазом вычислив новичка. Анзор жил во Штатах еще три года, быст­ро надавал полезных советов, сводящихся постоянно ко праздник а нарезке винта, равно спросил, нежели аз многогрешный занима­юсь. Не за скрытности, а по поводу неопределеннос­ти будущего моя особа черт знает что изобразил во воздухе рукой: мол, пишу. Анзор оживился: "Напиши ради меня. У меня такое кино! Только по образу груши возил во Ланчхути расскажу — целое умрут. Все тебе расска­жу, а твоя милость напиши". Я мялся, а Анзор еще принял решение: "Слушай, у меня вахта кончается сей­час, пойдем тутовник рядом, посидим, поговорим, шашлык-машлык, вино-мино, такое пространство знаю". Жизнь приобретала внятные очертания. Анзор складывал щетки, оборачиваясь получай меня, чисто присматривал, чтоб отнюдь не убежал: "Только в качестве кого гру­ши во Ланчхути возил! Только в качестве кого груши!"
   В 08-м ваш покорный слуга почти что абсолютно малограмотный знал стихов Георгия Иванова. Из лишь стихотворения, написанного на бадняк мои рождения, известны ми были толь­ко последние пятеро строк, которые пишущий эти строки равным образом твердил для себя во те январские дни. Позже узнал первые во­семь — трагических, смертных, почему концовка, имевшая во отдельности сколько-нибудь злой на язык оттенок, превратилась во то, нежели возлюбленная да является — мужественным признанием безнадежности сме­ны миров.
   Какая а гигантская отличие у нас во масшта­бах, характере, степени насильственности пере­мен. Общее вы что такое? — порывистость проис­шедшего. Но какая пустяк твои длившиеся неделю трепка нервов через необходимости впервой оспаривать самому ради себя — нате фоне того чувства неизбывного горя, которое Егор Иванов про­нес перед конца.
   Самые незаполошные с них — а Иванов был с самых-самых — понимали случившееся наравне ненарушимый крах, равно как позорное поражение. "Не из­немог на бою Орел Двуглавый, / А жутко, унизи­тельно издох". То а у Иванова во прозе: "И гляди кто в отсутствии ни девятнадцатого века, ни духа его, ни веры во прогресс, ни трезвых оценок, ни "логики ис­тории". История вдребезги, ударом красноар­мейского сапога разбила постоянно армия да полочки русской культуры, идеже целое приближенно аккуратно, беспричинно заслуженно было расставлено".
   Не есть расчет всякое лыко в строку для "справедливости" рас­становки: держи фоне того, что такое? пришло во России в смену, любая иерархичность казалась благом. И тем горше, тем непростительнее утрата. У Мандель­штама во "Феодосии" — вид "больного орла, жал­кого, слепого, вместе с перебитыми лапами, — орла Доб­ровольческой армии". Адамович: "Над нами трехцветным позором полощется нищенский флаг".
   Но никого, пожалуй, этак безотвязно безвыгодный трево­жила то есть скоропостижность события, наравне Георгия Иванова. Есть знаменитое розановское "Русь сли­няла во пара дня. Самое большее — во три...", одна­ко Розанов умер на 09-м, далеко не успев что пристало уди­виться. Иванов изумлялся всю жизнь.
   Это огорашивание проходит насквозь целое его сти­хи со 00-х за 00-е. "Так во грозный момент по-над Чер­ным морем / Гоголя рухнула умереть и далеко не встать тьму"; "Ни на­дежды. Ни расчета. / Просто - ничего"; "Видим снег бери голову — фатальность пришла"; "И общей сложности вер­ней — проститься, / Дорогие господа, / С сим всем скопом навсегда"; "И пропал ни России, ни мира, / И блистает своим отсутствием ни любви, ни обид".
   Молниеносность исчезновения страны про­слеживается соответственно множеству источников. Через бессчетно полет Берберова подчеркивает иррациональ­ность происшедшего: "Мне равным образом немедленно уже кажет­ся какой-то фантасмагорией та стремительность, вместе с которой развалилась Россия..." В бесповорот­ность перемен невыгодный верилось. Как пишет оный но Иванов об осени 0918 года: "На Каменноостровском строились футуристические арки для первой (последней, в духе безвыездно были уверены) годовщине "пролетарской революции". Тэффи, чьи мемуаразмы ценны живописностью, вот поэтому и есть достоверны­ми эскизами эпохи хаоса, вспоминает Самоатас 09-го, рисуя непостижимую быстроту смены декора­ций: "Оживленные улицы, народ, носящийся изо магазина во магазин... И снег держи голову чудная, невидан­ная картина, как следует неясный в рассуждении забытой жизни, — та­кая невероятная, радостная равно аж страшная: на дверях кондитерской стоял цейхмейстер со погонами получи плечах равно ел пирожное! Офи-цер, со по-го-на-ми держи плечах! Пи-рож-ное!" Иванов ей вторит: "В 0919 году не вдаваясь в подробности немножко чему удивлялись. Разве медянка чему-нибудь во самом деле колоссальному. Окороку ветчины, например". Ходасевич на волюм а 09-м записывает: "Красивые женское сословие равно как неизвестно куда исчезли".
   Насколько убедительнее равно доходчивее сии бытовые подробности, нежели испытание политических событий: бери глазах, по-под руками расползлась самоё кружево жизни. В такое безграмотный верится никогда: ну, другая власть, так все же на короткий срок — во-первых, равно никак не может быть, дабы такая литоринх вовсе другая — во-вторых. великая Давыдовна Каменева у Ходасе­вича, Луначарский у фоска мемуаристов — пусть себя на здоровье неприятные, пусть даже противные, хотя читавшие те но книжки, под свои.
   Изощренный зырк Иванова фиксирует глу­бинный содержание повальной распродажи с при­личных семей: "Люди снова сидели на своих обре­ченных для разорение домах, сызнова таились, надеялись, выжидали, сторонились событий, манатки ранее на­вязчиво предлагали себя, смешиваясь да братаясь не без; революционным плебсом. Вещи оказались де­мократичнее людей".
   Уехавшие, покамест ради серия дней по отъезда, могли безвыгодный полагать по отношению своем предстоящем шаге. Путается простодушная что верно равно сознательная ложь. Леоня Сабанеев вспоминает, наравне ответил музыкант Гречанинов получи вопрос, отчего возлюбленный безграмотный уезжает. "Он в меня посмотрел раздражительно равным образом сказал — автор хоть куда помню сии слова: "Россия — моя мать. Она сейчас серьёзно больна. Как могу ваш покорнейший слуга перестать во текущий минута свою мать! Я никогда в жизни далеко не оставлю ее". Через неделю аз многогрешный узнал, что такое? дьявол выехал следовать границу". Знакомая уговаривает Тэффи пой­ти на парикмахерскую: "Ну да, всё-таки бегут. Так однако всегда эквивалентно безвыгодный побежите а вас непричесанная, минуя ондюлясьона?!" И Тэффи, полностью отнюдь не соби­равшаяся отказывать Россию, по непредвиденным обстоятельствам обнару­живает себя нате пароходе во Константинополь. Можно предположить, причесанной. Быт, ткань, пирожные, прически, в таком случае очищать самоё бытье — пе­реместились нераздельно не без; носителями жизни.
   В годик своей смерти, во старческом доме нате Ла­зурном берегу, Жора Иванов до слова повто­ряет строку: "Ну ни получи и распишись волос ничего". Примечате­лен повтора. Стихотворение 08-го годы начинается на правах считалка к детского утренника: "Вот елочка, а видишь равно белочка / Из-за сугроба вы­лезает. / Глядит, немножко оробелочка, / И ниче­го отнюдь не понимает — / Ну в полной мере ничего", а за­канчивается кромешной безнадежностью. Белочка выбирается по поводу сугроба для прочей лес­ной живности держи в кураже праздник, да сразу — без участия всяких объяснений — уходит на черноту: "От­куда не имеется пути назад, / Откуда несть возврата".
   Тот самый всхлип, которым — за Элиоту — заканчивается мир. Всхлип Георгия Иванова, знавшего, что-нибудь умирает, неграмотный хотевшего из сим со­глашаться. Не относительно белочку но он, на самом деле: "И ничто далеко не понимает — / Ну начисто ни­чего".
   Одними равным образом теми но словами Иванов поразил­ся окончательности краха — своего решетка да своей жизни.

ПОРЯДОК СЛОВ

    борец за славу Пастернак 0890—1960
    Магдалинка
           ii
У людей предо праздником уборка. В стороне ото этой толчеи Обмываю коллективно с ведерка Я стопы пречистые Твои. Шарю равным образом неграмотный нахожу сандалий. Ничего безвыгодный вижу ради слез. На шары ми пеленой упали Пряди распустившихся волос. Ноги автор Твои на трен уперла, Их слезами облила, Исус, Ниткой бус их обмотала из горла, В грива зарыла, на правах во бурнус. Будущее вижу где-то подробно, Словно Ты его остановил. Я немедленно предвещать способна Вещим ясновиденьем сивилл. Завтра упадет навес на храме, Мы на ульпан собьемся на стороне, И почва качнется подина ногами, Может быть, изо жалости ко мне. Перестроятся круг конвоя, И начнется всадников разъезд. Словно во бурю смерч, надо головою Будет для небу переставать сей крест. Брошусь в землю у ног Распятья, Обомру равно закушу уста. Слишком многим цыпки про объятья Ты раскинешь соответственно концам креста. Для кого нате свете столько шири, Столько терзания да такая мощь? Есть ли столько душ равно жизней на мире? Столько поселений, рек равно рощ? Но пройдут такие трое суток И столкнут во такую пустоту, Что вслед за сей ух с чувством Я впредь до Воскресенья дорасту.
   1949
   Сразу поразил быт, что у венецианцев Возрождения. Такое вкушать равным образом у других итальянских художников эпохи, же во Венеции, во те эпоха всесветный сто­лице здравого смысла, — свыше все­го. Сейчас зачаток "Магдалины" важно к меня постоянным аккомпанементом ко этой живопи­си: обыденщина — никак не обстановка сюжета, а его пере­дний план, первая строфа. Старуха не без; корзиной яиц на "Введении Девы Марии закачаешься храм" Тициана. Служанка сверху раздаче провизии во "Тайной вече­ре" Тинторетто. Шуты, собаки, попугаи во "Пире на доме Левия" Веронезе. Помятая жестяная мис­ка на руке Иоанна Предтечи во "Крещении Хрис­та" Чима -де Конельяно. Лохматый шпиц на "Ви­дении св. Августина" да шлепанцы недалече кровати св. Урсулы у Карпаччо. В "Прозрении св. Фран­циска" Карло Сарачени непосредственно хуй глазами — двум испарения сандалий: вишь а они, нашлись. Таков равным образом евангельский вселенная Пастернака.
   Как дьявол рассказывал, его во детстве крестила няня, тайком с родителей. Догадывались ли они — неизвестно, в всяком случае, совершеннолетний певец именует сие положение "полутайной".
   Евреи Пастернаки были ассимилированы согласно сути, так понарошку сего совершать безграмотный хотели, счи­тая предательство неприличием. Ленюся Оси­пович получил лестное предписание сложение пре­подавателем во Училище живописи, ваяния да зодчества — заведении, предполагающем "титуль­ное" лютеранство служащих, — равно написал полное совершенства цедулка что касается том, почто некто еврей, "не связан не без; традиционной еврейской обряднос­тью, но, в глубину веря на Бога, вовеки далеко не позво­лил бы себя равно согласну что до крещении на корыстных целях". Тем безграмотный поменьше полоса во Училище получил — по части распоряжению августейшего председателя Московского художественного общества велико­го князя Сергея Александровича. В те но годы во куда ни на есть сильнее социально развитой империи — Авст­ро-Венгерской — Густаву Малеру пришлось кре­ститься, с целью почерпнуть стремянный пост. Для полного запутывания достаточно добавить: высокочтимый Александрович был в такого типа мере известным анти­семитом равно покровителем черносотенцев, сколько если его убил бомбист Каляев, на либеральной части России малограмотный огорчились даже если убежденные противоборствующие стороны насилия.
   Впрочем, после цифра полет сына художника, Бориса Пастернака, безграмотный приняли во гимназию, не­смотря возьми успешную сдачу экзаменов равным образом несмот­ря для воззвание городского головы Москвы князя Голицына. Директор гимназии писал кня­зю: "К сожалению, ни я, ни педагогичный со­вет никак не может околесица произвести с целью г. Пастернака: держи 045 учеников у нас поуже питаться 00 евреев, в чем дело? со­ставляет 0 %, через которых автор отнюдь не можем во хмелю ни одного еврея, как сговорившись министерскому распоряжению".
   Опять весь мешается во понимании да ощуще­ниях. Омерзительность процентной нормы — равным образом респект для порядку, какой незыблем аж для того такого уровня вмешательства. Можно ли вооб­разить на последующие российские времена, вплоть поперед сегодняшнего дня, учебное заведение, игнорирующее челобитная первого секретаря горкома тож нынешнего мэра?
   (В скобках разобщенный сюжет. В интеллигент­ской общественной мифологии изрядно устой­чиво противопоставляются "диссидент" Ман­дельштам равным образом "конформист" Пастернак. Но ради заработок на университет, воеже пройти процентную норму, крестился "диссидент". Причем избрание протестантства подчеркивает прагмати­ческий темперамент крещения Мандельштама: мож­но было малограмотный быть собственностью ни ко какой-нибудь общине равным образом безвыгодный гостить богослужений, же христианином насчитываться лигитимно да официально. Пастернак поступил получи нижеприведённый годик — на рамках процент­ной нормы, бери общееврейских основаниях.)
   В пирушка процедуре христианского покаяния вслед свое относительное довольство в области сравнению не без; другими поэтами-современниками, которую Пастернак выстроил "Доктором Живаго" — са­мим романом да его литературно-исторической судьбой — "Магдалина II" занимает ключевое место.
   Марию Магдалину приличествовавший распознавать со кающейся блудницей, несмотря на то во Новом Завете всего лишь говорится, почто Иегова есть спасение изгнал с нее "семь бесов" (Лк. 0:2), а сие указывает, скоренько всего, для какую-то боль сообразно ведомству психиатрии или — или невро­патологии. Магдалину всегда евангелисты называ­ют первой посредь женщин, стоявших у Креста, симпатия первая пришла ко гробнице Христа, ей первой с людей Он открылся. Но потому что кривотолки завсегда превыше истины, Магда сделалась невыгодный симво­лом верности, а синонимом покаяния.
   По сути, Пастернак каялся во том, ась? остался жив равным образом получи свободе. Страшным ударом чтобы него было харакири Маяковского. Потом нате его глазах исчезли с жизни Пильняк, Бабель, Ман­дельштам, Хармс, Введенский, Олейников. Посадили Заболоцкого, отняли сына у близкой Пас­тернаку Ахматовой. И сильнейшее сотрясение — успение Цветаевой, из которой у Пастернака была аж безграмотный дружба, а роман: эпистолярный, платонический, невоплощенный, а форменный лю­бовный роман.
   Давно отмечено, в чем дело? пастернаковская "Маг­далина II" метрически — пятистопный хорей — повторяет цветаевскую "Магдалину-3" ("О путях твоих спрашивать безграмотный буду..."). Ёсип Бродский, ана­лизируя "величайшее, возьми мои взгляд, стихотво­рение Пастернака", утверждает прямо: "У лю­дей перед праздником уборка..." очищать раньше лишь стишонки памяти Цветаевой". Бродский будь по-твоему да дальше: "16 строк Цветаевой равно 06 Пастернака представляют лицом радиодиалог или, точнее, — дуэт; экспромт 09-го возраст положительно продолжением стихотворения 03-го года. Драматургиче­ски они составляют единое целое".
   Резкое несходность — на правах крата на потоке быта. Дочь Цветаевой, цитируя материнские строки — "счетом ложек Создателю никак не воздашь", — пишет: "Таково было ее глубокое внутреннее коэффициент ко быту — библейское отношение!" Однако Писание просторнее кто хочешь однозначной трактовки, на нем возвышен­ная Марея равно земная госпожа — родные сестры.
   Заявленное на первой строфе "Магдалины II" оппозиция Марфы равным образом Марии (с этой сес­трой исцеленного Лазаря во западном христиан­стве отождествляют Марию Магдалину) отходит во сторону, расхождение в лоне ними Пастернак слов­но стирает: "у людей уборка", у нее — помывка. Дорогостоящее елей — ведерком, ко возмущению апостолов, особенно казначейша Иуды (Ин. 02:3 — 0). Хозяйственный подъезд равно говор продолжаются: "шарю равно невыгодный нахожу", "в трен уперла", "в фишка собьемся". Понятно, ась? со таких низин стреми­тельнее равным образом выгодно отличается энтузиазм на горние выси концовки. Но основание безвыгодный столько на поэтической тактике, сколь­ко во пастернаковском микрокосме, помощью тот или иной ему открывался равно евангельский мир.
   По соседству вместе с "Магдалиной" во "Стихах Юрия Живаго" — та а достоверная приземленность. "Топтались погонщики равно овцеводы, / Ругались со всадниками пешеходы, / У выдолбленной водопой­ной колоды / Ревели верблюды, лягались ослы" ("Рождественская звезда"); "И долго-долго что касается Те­бе / Ни слуху невыгодный было, ни духу" ("Рассвет"); "Толк­лись на ожиданье развязки / И тыкались вспять равно вперед" ("Дурные дни"); "Ученики, осиленные дре­мой, / Валялись на придорожном ковыле" ("Гефсиманский сад"). Стиль — быт, квакало — просторечие.
   Все самое важное у Пастернака происходит прямо так: "Зубровкой сумерок бы закапал, / Укропу для супу б накрошил... / Откупорили б, вроде бутылку, / Заплесневелое окно... / И солнопек мас­лом / Асфальта б залило салат... / Мои телячьи бы восторги. / Телячьи б нежности твои". Лю­бовное георгика об ожидании весны пост­роено для кухонных метафорах. Создание домаш­него уюта из вкусным накрытым столом настоль последовательно, сколько расхожие идиомы "телячьи восторги" да "телячьи нежности" обретают отчет­ливое кулинарное звучание. С асфальтом вона токмо никак не куда аппетитно.
   В трагические стишонки "Памяти Марины Цвета­евой" органически включен приказ поминально­го горя: "Прибавить ко сумеркам коринки, / Об­лить вином — видишь равным образом кутья". В вариантах сего стихотворения покамест внушительнее: "Я век на сти­хах собью приблизительно туго, / Чтоб дозволительно было ложкой есть". Финал стихотворения держи гибель Маяков­ского: "Так пошлятина свертывает на творог / Седые отстой бытия".
   По мемуарам никак не видно, с целью Пастернак был кулинаром (вот равным образом свежеиспеченный всего сколько творог несъедобен — умереть и неграмотный встать всех отношениях), да на подгото­вительной стадии возлюбленный знал толк: "Лист смородины груб да матерчат. / В доме гомерический хохот равно стекла звенят, / В нем шинкуют, да квасят, равно перчат, / И гвоздики кладут на маринад". Воспоминания разных людей полны зарисовок поэта не без; лопатой получи и распишись грядке. Сам занимавшийся бессчетно планирование приусадебным хозяй­ством, Сергуся Гандлевский изобрел аж глагол: "Пастерначить на огороде".
   Когда во любовной лирике появляется Брамс, начинаешь задорно мараковать — почто как приблизительно поразило автора. Выясняется: Интермеццо №3, вещь 017. В стихах говор подходит об исполнении Генриха Нейгауза, чья жинка тут до сей времени малограмотный ушла для Пастернаку. Я эту предмет воспринимаю во трактов­ке Гленна Гульда. Нейгауз — мягче, плавнее, имен­но лиричнее, Гульд — акцентированнее, опреде­леннее, проще, зачем понравилось бы, возможно, позднему Пастернаку, хотя заметка Гульда сделана путем четверик месяца позднее смерти поэта. Музыка да наклонность — подбор куда как по образу традиционное, за всем тем доксограф безграмотный дает забыться, да после этого равно как не­медленно возникает быт: "Мне Брамса сыграют, — моя персона вздрогну, ваш покорный слуга сдамся, / Я вспомню покупку припа­сов равно круп..." У Пастернака никак не было ни кокетства, ни склонности для юмору. Если симпатия ставит любимую фортепианную пьесу поблизости вместе с крупой, значит, они вблизи да стоят, почто правильно: малограмотный снижение, а сопряжение.
   "Прошло пастьба торжество. / Забыты шутки равно проделки. / На кухне вымыты тарелки. / Ни­кто безвыгодный помнит ничего".
   Искусство не вдаваясь в подробности — заблаговременно общем мнема (мать всех муз Мнемозина). В этом идентичность искусства равным образом религии — характер изумительный времени, со­со­здание системы координат. Надо помнить, равно как был сыгран Брамс равно что-то было во тарелках — естество торжества во этом, отнюдь не во идее торжества. Все жизненные проявления — ритуал. Культура — вывод обрядов. Поэзия — построение слов. Религия — миропорядок.
   Последнее профессия отгадывать об побудтельных мотивах поэта, разве песнопевец безвыгодный сообщил об этом сам. Но современниками равно последующими поколениями "Стихи Юрия Живаго", написанные на 00-е равно 00-е, — советские 00-е да 00-е! — ощущались про­тестом христианской культуры напересечку языче­ской дикости, аргументом во пользу интуиции равно метафизики визави рационализма да наукообра­зия, лежащих на основе нового порядка.
   Речь, понятно, касательно чутких современниках. Пас­тернак на 08-м осмелился разгадать на Политехни­ческом музее двушничек стихотворения изо "Живаго", во волюм числе такое натурально религиозное, в качестве кого "Рассвет" ("Ты значил по сию пору на моей судьбе..."). Оче­видец вспоминал: "Одичание было столь глубоким, ась? огромное большинство... без труда малограмотный понимало, кто такой Тот, для которому обращается поэт".
   Зато однако постоянно важно понимали, что-то поря­док повинен бытийствовать единодержавно ради всех. На блюдо район отходил аж задача — нежели занимается во оди­ночестве поэт. На первом было — чем-то на оди­ночестве. Начиная со 00-х, Пастернаку уединить­ся никак не давали, твердя нате всё-таки лады: "Продолжает проворонить совковый пятый океан во близкий корпоративный идеалистический мирок всего-навсего вследствие трещины на форточке", "Вы живете на комнатном мирке", "Продолжает пробывать на пресловутой башне с сло­новой кости, эпизодично высовывая с форточки свое одухотворенное лицо" — Асеев, Безыменский, Алтаузен, Киршон. Коллеги. Это автор гово­рим — "пастернаковский микрокосм", а они — "душный камерный мирок пастернаковской музы", куда как невыгодный позволяли хоть доставить рождественско-новогоднюю елку (елочный экзогамия во совок длился не без; 09-го согласно 05-й год).
   Коллеги как и бывали непривычно чуткими со­временниками, анализировали вдумчиво, малограмотный исключительно постоянно бранились. Тезис с поно­шений 00-х — "Живет во строю старых видений равным образом ассоциаций, ставших его интимным внутренним миром" — не долго думая будто парафразой слов само­го Пастернака 00-х. В конце жизни дьявол писал Варламу Шаламову, сыну священника: "Я стараюсь поведать на современном переводе, нате нынешнем языке... на худой конец некоторую кусок того мира, так например самое дорогое (но Вы неграмотный подумайте, что-то эту кусок составляет евангельская тема, сие было бы ошиб­кой, нет, хотя издали, по поводу веков отмеченное этою темой тепловое, цветовое, органическое воспри­ятие жизни)".
   Исключительно важное свидетельство. Христи­анство Пастернака — во первую ряд культурное. Евангельские сюжеты — метафоры. Обращение для Писанию глотать просьба для общечеловеческо­му опыту, забытому да презренному на окружаю­щем обществе. Именно отсюдова — такое конденсация быта на евангельских стихах. "Уборка" равным образом "ведер­ко", "огород" равным образом "маринад" — всё миропорядок.

ОБА ПОЭТА

    Гуля Иванов 0894-1958

Друг друга отражают зеркала, Взаимно искажая отраженья. Я верю никак не во неодолимость зла, А всего-навсего на непредотвратимость пораженья. Не во музыку, что-то живот мою сожгла, А во пепел, что такое? остался с сожженья. Игра судьбы. Игра добра равно зла. Игра ума. Игра воображенья. "Друг друга отражают зеркала, Взаимно искажая отраженья..." Мне будто — твоя милость выиграл игру! Но до этого времени равно. Я более неграмотный играю. Допустим, в качестве кого версификатор моя особа отнюдь не умру, Зато как бы особа автор этих строк умираю.
   [1950,1951]
   Редкостная трезвость, которой да преж­де под безвыгодный было, равно по прошествии появилась всего только на позднейших поэтических по­колениях — у Бродского, Лосева, Гандлевского. "Я верю безвыгодный на победоносность зла, / А токмо во непременность пораженья" — вроде замечателен данный развитие ото метафизики для действи­тельности, ото обобщения ко частному случаю, ото тумана ко конкретности. Так, у Гоголя относительно переходе Андрия для полякам говорит жидок Янкель, отве­чая для патетическую риторику Тараса: "Выходит, он, по-твоему, продал отчизну да веру? — Я но неграмотный говорю этого, воеже симпатия продавал что: автор сказал только, который возлюбленный перешел для ним".
   В прозе Иванов можно подумать дает разъяснение, го­рестно равно брезгливо: "Ох, сие русское, колеблюще­еся, зыблющееся, музыкальное, онанирующее сознание. Вечно кружащее округ невозможного, вроде мошкара округ свечки". Его забота—снизить да сузить, неграмотный наградить себя закружиться вверх равным образом вширь.
   Трезвость дозволительно сводить счеты фирменным наслышан ивановской поэзии его долгих последних три­дцати лет. Холодное неустрашимость прежде с лица от­чаяния. Это вызывает почтение, такому неймется подражать. И подражали. Поэзию в такой мере называе­мой "парижской ноты" называли равным образом называют примечанием ко Иванову. восточный Штейгер: "До нас днесь кто в отсутствии конъюнктура никому — / У всех достаточно собственного дела. / И необходимо обитать во вкусе все, хотя са­мому... / (Беспомощно, нечестно, неумело)".
   Иванов отчеканил до этого времени на 00-м: "Так черновато равным образом приблизительно мертво, / Что мертвее оказываться неграмотный может / И чер­нее безграмотный бывать, / Что пустое место нам далеко не поможет / И отнюдь не надлежит помогать". Без иллюзий, минус упований получай около держку свыше ли, исподнизу — безвыездно равно. "А люди? Ну сверху что такое? ми люди?"
   Подозреваю, помня себя, зачем ёбаный модель сильно соблазнителен равно мороз по спине продирает разрушителен на молодого сознания, равным образом радоваться тому, ась? прочел Иванова взрослым, эпизодически ко подобной позиции — совершенно сам, "никто безвыгодный помо­жет" — пришел самостоятельно. Жизнь привела.
   Иванова привела век для сим жутковатым стихам — трансформация, поражавшая всех, который знал его на ранние годы. "Каким папильоном ка­жется Жоржик, порхавший на те грозные существование сре­ди великих людей равным образом событий. Таковы а были да его стихи: в качестве кого будто бы хороши, однако под несуще­ствующие; читаешь равным образом чувствуешь, что, во сущности, не возбраняется сверх них обойтись" — сие Чуковский об Иванове времен революции. В 0916 году Ходасевич пишет наблюдательно да пророчески: Г.Иванов умеет составлять стихи. Но поэтом симпатия ста­нет навряд ли ли. Разве всего-навсего случится от ним какая-нибудь большая житейская катастрофа, добрая встряска, кажется большого равно настоящего горя".
   Продолжая да подтверждая известное ей, не­сомненно, прорицание Ходасевича, его вдовинушка Нинаня Берберова посредством полсотни написала что до по­зднем Иванове: "В сии годы писал домашние элита стихи, сделав с своей личной судьбы (нищеты, болезней, алкоголя) черт-те что небось мифа самораз­рушения... Он километров оставил вслед с лица всех дей­ствительно живших "проклятых поэтов" равным образом всех вымышленных литературных "пропащих лю­дей": через Аполлона Григорьева вплоть до Мармеладова да с Тинякова до самого старшего Бабичева".
   Как общий во берберовских мемуарах, в этом месте мешается рачение наблюдений со вымыслом, порожденным тем, зачем по-английски называет­ся wishful thinking: наверное по образу желается. Хода­севич равным образом Иванов переносить малограмотный могли дружок друга. Идейная рачительность покойному мужу окрашивает совершенно написанное Берберовой об Иванове. Отдадим должное: симпатия пискляво оценила его поздние стихи, так отвращение ко человеку осталась, побудив равным образом для домыслам, да хоть ко откровенным выдумкам (осо­бенно об обстоятельствах ивановской смерти).
   Личная доля равно как басня саморазрушения — утверждение броский, добро бы равно через силу очевидный: самочки поэт, Берберова далеко не может неграмотный знать, в чем дело? всего лишь приблизительно — мифологически — равно преображаются у боль­ших поэтов драматические картина жиз­ни. Но настройка имен — чрезмерно произволен. Если равно позволительно уловить во ивановских стихах беспутство Аполлона Григорьева, так медянка не без; Тиняковым роднит ужели лишь то, что такое? Иванов любил по­вторять его двустишие: "Любо мне, плевку-плевочку, / По канаве проплывать". То, на правах Иванов описал Тинякова во своей прозе, никак не оставляет ни­каких сомнений во их полной чуждости. И контия со­всем отнюдь не для месту Мармеладов: чего-чего, а жалкости на поэзии Иванова вышел вовсе.
   При этом упущено главное: ивановский "миф саморазрушения" теснейшим равным образом самым прямым образом связан от разрушением России. То боль­шое да сегодняшнее горе, касательно котором говорил Ходасевич, — ни получи и распишись каплю далеко не личная судьба, а проницательно личное душевный порыв того, зачем "Россия рухнула изумительный тьму".
   Более того, до эмигрантским литераторским меркам условия личной жизни Иванова складывались благополучно. У его жены Ирины Одоевцевой на Риге был обоснованный отец, ко­торый выплачивал дочери да зятю благопристойный пенсион. После его смерти Ивановым влетело наследство. Трудности начались только во 00-е: до­ходы через недвижимости с ставшей советской Риги перестали поступать, а полученные деньжата закончились. При этом сейчас вместе с конца 00-х — отчая­ние, примеривание для нему, попытки от отчаяни­ем сосуществовать, уяснение невозможности приспособиться, равным образом всё всего только оттого, что такое? с годами ничто нет, а буде равным образом есть, так другое, чужое. Как некто написал, вместе с характерной малость истерической модуляцией голоса: "Но на бессмысленной этой отчизне / Я постичь околесица отнюдь не могу". Или это: "Россия тишина. Россiя прах. / А может быть, РФ — только лишь страх. / Веревка, пуля, ледяная неразвитость / И музыка, сводящая не без; ума".
   Та самая музыка, которая "жизнь мою сожгла". Это ивановское речь "музыка" — хозяйка жизнь, ее поток. Впрочем, неграмотный лишь ивановское — на книжка но смысле дисфемизм употребляют да Блок, да Мандельштам, да наша повседневная речь: "Ну, весь сия музыка!.."
   Вторая пакет стихотворения, написанная го­дом спустя некоторое время первой, а во годок смерти для ней присоеди­ненная, — слабее, ибо что-нибудь перепев, оттого что такое? неуместная внезапно ходульность образов. Всё приводят на норму — ивановскую, всего-навсего иванов­скую норму! — двум последние строки. Он выгова­ривает то, в чем дело? незамысловатый писатель выражать невыгодный должен, однако что-нибудь вызревало на нем давно. Одоевцева вспоминает, как бы уже на 03-м во доме редакто­ра рижской газеты "Сегодня", при случае кто-либо завел голос что касается том, зачем ради поэта бояться узнать на собственном опыте себя да опочить около жизни, Иванов заметил: "Я бы, по­жалуй, согласился скончаться по образу поэт, воеже про­должать вроде персона быть впредь до ста парение — от табачком да водочкой, разумеется". (Здесь проговорены получи завтра разом двоечка стихотворения — пока что равно то, ко­торое начинается обреченно аристократически: "Если бы жить... Только бы жить... / Хоть получи ли­тейном заводе служить", а заканчивается демо­кратически примирительно: "Трубочка есть. Во­дочка есть. / Всем во кабаке одинакова честь!")
   Жизнь иссякает беспричинно же, по образу талант, всего только гостинец — самопроизвольно, а век — злонамерен­но равно насильственно. Об этом: "Как какая досада — чуд­ным даром, / Божьим безданно-беспошлинно обладать, / Зная, что-то растратишь безвозмездно / Золотую благодать. / И безвыгодный всего понапрасну растратишь, / Жемчуг свиньям раздаря, / Но до текущий поры ко нему доплатишь / Жизнь, погубленную зря".
   Ивановскую век бесполезно погубила рассказ — вообще не без; Россией. Но возлюбленная тем а да создала выда­ющегося поэта: уникальный инцидент до такой степени убеди­тельной наглядности. "Кто был в состоянии подумать, аюшки? изо светского говоруна выйдет стихотворец этакий силы?" (Рюрик Ивнев).
   По мемуарам, рисующим русское начин века, проходит красочный действующее лицо безвыгодный столько поэтическо­го, как много не в чем дело? иное светского пейзажа: остроумец равным образом насмешник, бабский лизоблюд равно лоснящийся собе­седник, пижон да эпикуреец со безупречными манера­ми. В аскетические годы военного коммунизма некто умудрялся бытовать изящно одетым равным образом причесан­ным. В 00-м году Сергий Судейкин, оформивший "Бродячую собаку" да "Привал комедиантов", по­работал визажистом-имиджмейкером, создав Иванову ту челку, которую упоминают всегда равным образом которую обессмертил Мандельштам: "Но автор боюсь, почто попервоначалу всех умрет / Тот, у кого тревожно-красный зев / И бери зеницы спадающая челка". Ива­нову предстояло израсходовать по прошествии сих строк сороковничек пятерка лет, пережив их автора возьми двадцать.
   С десятилетиями его наружность никак не изменился. "Котелок, перчатки, палка, платочек во боковом кармане, монокль, недостаточный галстучек, воздушный пахучесть аптеки, линия давно затылка, — изгибаясь, насилу ка­саясь губами женских рук..." — Берберова дает ивановский карточка конца 00-х на Париже.
   Общее у двух Георгиев Ивановых, двух оди­наковых людей да двух разных поэтов — вкус. Тот, в соответствии с которому произносить "я блистал" беспричинно а невозможно, по образу "я кушал", оный "русский хоро­ший вкус", пересадок тепличное равно нам бедно зна­комое, некоторый равно породил поздние ивановские стихи, поражающие сдержанным мужеством. Ве­роятно, таким некто — объединение сути — был всегда. В конце концов, на поэта, особенно праздник поэтической эпохи, само консервация анонимной фамилии отчего-то стоит: какое сочленение вкуса да отваги — остаться Ивановым!

ЧЕРЕМУХА ИЗ ЯСНОЙ ПОЛЯНЫ

    земледелец Иванов 0894-1958

В Петербурге ты да я сойдемся снова, Словно соль я похоронили во нем...
    О.Мандельштам

Четверть века как бабка прошептала следовать границей, И понадеяться из чего можно заключить смешным. Лучезарное небосвод по-над Ниццей Навсегда итак небом родным. Тишина благодатного юга, Шорох волн, золотое вино... Но поет петербургская ветер В занесенное снегом окно, Что предвозвестие мертвого друга Обязательно исполниться должно.
   [1951]
   Какие они другие! Мне было столько же, сколько стоит Георгию Иванову — по­чти двадцать восемь, — рано или поздно моя особа на­всегда, равно как он, уехал вслед границу. По­разительное разница двух волн эмиграции — ведь очищать неграмотный поразительное, конечно, подходяще объяснимое, да до этого времени но по-настоя­щему непонятное. Чего игра стоит свеч фраза: "Надеяться получается смешным..." Все три слова, особенно "ста­ло" — сие зачем же, токмо на 00-е?
   Как протяжно они хранили эту веру. Мережков­ский задает вопрос: "Что подороже — РФ кроме сво­боды сиречь свободомыслие кроме России?" Вроде своевольно факт, зачем такое произносится на Париже 00-х, сделано убирать ответ, только задание что ни говори задается. Позитивный равно энергичный Федор Степун беспокоится по отношению роди­не: "Сумеет ли возлюбленная позднее падения большевист­ской верхи так умно согласовывать дианойя госу­дарственной воли не без; вдумчивым отношением для духовным да бытовым особенностям ведомых ею народов?.." На дворе — 0940 год. А олигодон поход сии настроения равным образом размышления усилила многократ­но. Гуля Федотов во 09-м как по писаному пишет об близком конце сталинской державы.
   Конец войны равным образом первые послевоенные годы ста­ли самым странным с периодов надежд, которые пережила Рассея на XX веке. "Странным" — отчего что-то у других просветов было значительнее оснований. Первый — 0905—1907 годы, за царского мани­феста да учреждения парламента. Второй — фев­раль 0917-го, увлекший интеллигенцию на револю­цию. Третий — НЭП, всецело сбивший от толку да тех, кто такой остался, да тех, кто именно уехал. Пятый — от­тепель, не без; XX съезда во 06-м впредь до Праги на 08-м. Шес­той щель — горбачевско-ельцинский.
   Четвертым стала война, от ее победоносным подъемом, снятием некоторых запретов сверху Цер­ковь, невольной слабостью цензуры, отвлечен­ной через идеологического контроля получи военную тайну, ощущением невиданной силы раздольно рас­правленных плеч, наконец, первым контактом из иным, нате многие годы запретным западным ми­ром, даже если на разрухе сильнее зажиточным равным образом устой­чивым.
   Зарубежных русских столкновение соблазнила при­зраком свободы значительно больше, нежели русских советских — за объяснимой причине взгляда из­далека ("Это вы говорю изо Парижа аз многогрешный / То, который самоуправно понимаю едва"). Хотелось верить, сколько побеж­дает русская, а безграмотный советская армия. И на литера­туре совдепия ровно потеснился пизда Россией. Сти­хотворение Симонова "Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины...", которое ваш покорный слуга во 00-е бубнил на армейской художественной самодеятельности в качестве кого казенное заклинание, во 00-е потрясло эми­грацию. Легко догадаться, какими больше лишь строками: "Крестом своих рук обнимая живых, / Всем сообща сойдясь, наши предки молятся / За на бога далеко не верящих внуков своих". Мирились ажно со строчной буквой: поминают же, молятся же. Арина Одоевцева рассказывает, в духе во 06-м в встрече из Эренбургом равным образом Симоновым у редактора парижской газеты "Советский патриот" эмигрант­ские поэты до кругу читали близкие просталинские стихи.
   Иванов оставался постепенно неприми­рим. Вот да нате ту встречь его супруга Одоевцева по­ехала, только некто — нет. Мало было таких убежденных, как бы Мельгунов: "У кого закружилась котелок на день, при случае доблестная Красная Армия взяла Бер­лин, — оный к меня вычеркнут с числа знако­мых. Голова никак не может кружиться, на срок жив Ста­лин". Мало было таких идейно стойких равным образом нелю­бознательных, равно как Керенский, тот или другой во 04-м (!) говорил, почто ни в жизнь отнюдь не был во кино, отчего почто носит скорбь в соответствии с России.
   Расклад идеологических сил изменился вместе с на­цизмом, борение — довершила. Конец 00-х равным образом 00-е были временами, нет-нет да и категорическое отрица­ние Сталина непроизвольно влекло вслед с лица об­винение на симпатии для Гитлеру. Упрощение вы­бора торжествует всегда, неграмотный всего лишь во политике. Ты визави ЦСКА - значит, твоя милость после "Спартак".
   Берберова приводит языкоблудие Иванова относительно том, сколько некто предпочел бы существовать полицмейстером взятого немцами Смоленска, нежели на Смоленске редактиро­вать писательский журнал. Надо быстро ужас безвыгодный лю­бить человека, чтоб безвыгодный возжаждать подслушать во этой его фразе — фразу: броскую равно безответственную.
   К тому но во воспоминаниях Берберовой зву­чит аргументация самозащиты. Когда году во 00-м, рабо­тая на нью-йоркском "Новом русском слове", автор этих строк вещь спросил в отношении ней у главного редактора Анд­рея Седых, оный ответил, аюшки? взаимоотношения из Бербе­ровой никак не поддерживает — "по примеру Ивана Алексеевича", почто Бунин, что равно многие некоторые эмигранты, невыгодный протягивал ей обрезки на правах коллаборационистке, во войну принимавшей немцев. Бог весть, который после этого правда.
   Вот по отношению Мережковском оригинально известно, ась? он, ненавидя большевиков, назвал Гитлера "новой Жанной д"Арк" — сие зафиксировано. Уст­ные а свидетельства вовеки неграмотный свободны с искажений, порожденных предвзятостью. При этом ведущий причина мемуарной неправды — безвыгодный на злонамеренности, а на поисках заниматель­ности равно исключительности. И до настоящий поры лишше — во господствующем кайфовый всех человеческих взаимоотношениях принципе испорченного телефона: далеко не ведь дьявол украл, отнюдь не ведь у него украли.
   В перемены получи родине, на выполнимость возвра­щения поверить жуть хотелось. Как ни открещи­вается Иванов — равным образом справедливо, равным образом показательно открещивается — ото русского "онанирующего сознания", сие но дьявол пишет, отражая умствен­ную, мировоззренческую путаницу: "Туманные проходят годы, / И чередуясь дышим автор сих строк / То затхлым воздухом свободы, / То вольным холо­дом тюрьмы". Правда, у него шелковица верней целомудренно литературное упражнение, парафраз Ходасевича, написавшего тридцатью годами раньше: "Мы дышим лучше да свободней / Не там, идеже очищать со­сновый лес, / Но древним мраком преисподней / Иль горним воздухом небес". Даже во необычной про него туманности у Иванова да тогда — харак­терное понижение через трансцендентных категорий рая-ада ко жизненному ряду свободы-тюрьмы. Но всегда но — что являться из тем, в чем дело? "надеяться выходит смешным"?
   Вероятно, основная виновник во огромности потери, неграмотный сравнимой не без; нашей. Кто с моей тре­тьей эмиграции дым бы справедливо произнести, равно как Степун: "До что-что широко, радушно, беспредметно равно враз будет жили я на старой России"? Или простодушно, равно как Сытин: "Хорошая, госпо­да, была жизнь, может, равно несправедливая, а хорошая"?
   В их глазах у России новой был одиночный прием оправдания — реальность сделаться Россией старой, в силу того что который синь порох своего новая произ­вести неграмотный могла. Тот но Степун, повстречаясь из послевоенной волной эмиграции, пишет об "пол­ном отсутствии пленительных воспоминаний" у сих людей.
   Вроде они далеко не любили, безвыгодный рожали детей, далеко не дружили, никак не пили водку, далеко не пели песни. Я помню сие пропорция да за своему опыту: та выжжен­ная земля, вместе с которой я прибыли для Запад нет слов второстепенный половине 00-х, отнюдь не могла, невыгодный должна была сделать ни одного ростка зелени, ни одного цветка. Мы, считалось, оттудова спаслись — ко нам да относились по-хозяйски да по-доброму, хотя не кто иной равно как ко спасенным: им делают искусственное дыха­ние, а невыгодный заводят болтовня что до красотах прибоя.
   Вот да Иванов пишет касательно второстепенный эмиграции: "Они наивны, да первобытно самоуверенны, равно вроде якобы неграмотный поддаются органически культуре. Я ко ним, т. е. для сим ди-пи (DP, displaced persons, пе­ремещенные лица. — П.В .) — питаю более нежели симпатию, аз многогрешный чувствую ко ним наклонность кожное равным образом кровное. Но считаю, который они в свой черед "жертвы" боль­шевизма, наравне равным образом мы, всего по-иному. Нашу духов­ную культуру опозорили, заплевали равным образом уничтожи­ли, нас выбросили на пустоту... Их вырастили во обезяннике пролетариата — вместе с чучелой Пушкина взамен Пушкина, которого знаем мы, вместе с чучелой России, от гнусной имитацией, суррогатом всего, сколько было истреблено начисто равно из корнем вырвано... Я думаю, что такое? они равным образом не вдаваясь в подробности Россия, положим да осво­божденная, на этом смысле "непоправимы", в области крайней мере ахти надолго".
   Еще на середине 00-х сии строки могли читать­ся со насмешливым превосходством, по образу брюзжа­ние замшелого ветерана идеологических войн. Но, похоже, Иванов знал да понимал больше, увидев заостреннее да дальше: "чучелу", явленную на двухвековой юбилей, "обезянник", имитацию традиций, заменитель патриотизма, всю трагичес­кую непоправимость. Его болтовня 01-го лета мож­но ставить дату равным образом полувеком позже.
   Иванов оказался прав да на том, что-нибудь сбылось "пророчество мертвого друга": они, до сей времени они, из­гнанники, смогли "вернуться во Россию — стиха­ми". Только стихами. Физически возвращения дождались пара — Ируся Одоевцева равно имени образователя Сирийского государства Ниноса Бер­берова: однако сие но надлежит было выжить значительнее девяноста. Одоевцева пусть даже умерла во фолиант городе, изо которого уехала. Я был на ее последней кварти­ре получи и распишись углу Невского равным образом Большой Морской: хорошее место, с годами в настоящий момент живет общеизвестный теперешний прозаик, где-то ась? цепочка прослеживается. Прав­да, город, во который-нибудь возвратилась Одоевцева, назывался иначе, псевдоним ему вернули в нижеприведённый годочек задним числом ее смерти.
   А пока, на ожидании всех сих событий: "Они надеются, сейчас кратковременно повременить — / Воскреснет непоколебимый знак, вернется ять со фитою / И засияет общежитие эпохой золотою". Ивановская колючесть на­правлена равно держи себя самого: они всё-таки искали при­знаки пирушка прежней страны, вылавливая их тща­тельно равно трогательно.
   Целый год, от осени 02-го, Ивановы прожили во Риге. Одоевцева вспоминает: "Рига, нарядная Латвии, особенно риторически цвела равным образом расцве­тала. .. В Риге обосновалась множество эмигрантов со всей России. Большинство изо них, по-видимому, в полном смысле слова сносно устроилось. Насколько автор могла судить, лучше, нежели у нас на Париже. Латышские центр малограмотный притесняли русских да относились ко ним больше нежели сносно. В Риге была отличная Опера равным образом напряженный театр, идеже одинаково от ла­тышскими шли русские представления".
   Рига действительно, одинаково из Прагой, Берли­ном да Парижем, была эмигрантским центром Европы. Достаточно сказать, что-нибудь на этом месте выходила одна с трех ежедневных газет русского зарубежья — "Сегодня" (две оставшиеся — парижские "По­следние новости" равным образом нью-йоркское "Новое русское слово"). Я помню, равно как пишущий сии строки во редакции рижской "Советской молодежи" читали подшивки "Сего­дня" 00-х годов: чехол планирование безвыгодный выздороветь — а болтовня с другого языка. Диковинно выглядели объяв­ления: весь сии "собрания Его Императорского Ве­личества кирасиров" равно "пельмени Донских ин­ституток" — был в состоянии ли ваш покорнейший слуга предполагать, зачем всего делов чрез изрядно планирование до заданию видоизмененный редакции во Нью-Йорке буду идти такие мероприятия, не раз из неохотой да раздражением. В Риге объяв­ления неграмотный забавляли, а волновали. Все другое: политические обзоры, история происшествий, деланный репертуар. Одоевцева права: рус­ский варьете во Риге был равно и в таком случае сказать довольно — на­столько, зачем задал инерцию надолго, вплоть поперед распада советское государство отличные спектакли шли да во дра­матическом, равно во ТЮЗе.
   Однако благостность воспоминаний Одоевцевой определяется главным — ужас желательно всю­ду понимать старое, прежнее, свое. Приглушенно настоящий а объяснение ("эта музыка") престижно у самого Иванова — на очерке "Московский Форштадт". Еще да получи моей памяти многие таково называли Москов­ский участок Риги, слабо на 08-м изо коммуналки на центре переселилась, получив отдельную квар­тиру, наша семья. До того получи и распишись Москачке ваш покорнейший слуга бывал считанные разы — не к чему в дальнейшем было делать, да тамошняя шваль считалась самой свирепой во городе. Одна изо ярких картинок детства: ми парение восемь, автор едем во регулы ко сослуживцу отца держи трамвае соответственно Московской улице, досрочный вечер, светло, равным образом во мель­чайших подробностях виден простирающийся согласно тротуа­ру единица на окровавленной белой рубахе. Он кри­чит так, который гулко слышно аж насквозь запертые вагонные окна. За ним бежит другой, не без; ножом на руке. Я вижу нож, вижу ихор бери нем да думаю: что-то около безвыгодный бывает, сие снимается кино.
   Взрослым аз многогрешный узнал заповедные места русской Риги, идеже открывал истинные московские двори­ки из первых рук вместе с холста Поленова, настоящие завалин­ки от лузгающими мелочь старухами, старообряд­ческую церковка Гребенщиковской общины, можно представить выдержанный с каких-нибудь валдайс­ких широт Заячий остров, кладбища из ятем равным образом фи­тою. Москачка до второго пришествия оставалась городом на горо­де, равно ми понятно, сколько со временем увидел Иванов во 00-е: "Маленький островок, уцелевший с погибше­го материка, возлюбленный во неприкосновенности сохра­нил внешность пирушка России, которой давнёхонько отнюдь не суще­ствует".
   Иванов да шелковица соблюдает свою непременную взвешенность, описывая бандитов равным образом тина Москачки, только безвыездно момент слышен скрытый словно в воду опущенный лад об утраченном, которое заслуживает вни­мания равно любования уж потому, который утрачено.
   Как здорово чувствовал Иванов простую оби­ходную утеха жизни: добротная одежда, вкус­ная еда, уютненький дом. Оттого да выходят у него получай этом фоне точно душераздирающие — ощу­тимо терзающие душу — стихи: "Я хотел бы улыб­нуться, / Отдохнуть, ко дворам вернуться... / Я хо­тел бы что-то около немного, / То, аюшки? снедать почти что у всех, / Но ась? ми выпрашивать у Бога — / И тарабарщина равно грех".
   Поселившись во Нью-Йорке во начале 08-го равно поступив во "Новое русское слово", ваш покорнейший слуга застал сызнова многих. Тогда сверху меня почесали чередой кирасиры равно институтки, выходной поступок Свято-Сергиевской гимназии, хвала казачьего атамана инже­нера Бублика, торжества прославления блаженной Ксении Петербургской, собеседование на Толстовском фонде со князем Теймуразом Константиновичем Багратионом-Мухранским. Был во гостях у историка Сергея Пушкарева — ссохшийся перед детских размеров, некто на близкие почитай сто планирование сохранял див­ную живость: пользуясь слепотой, от видимым удовольствием ощупывал подходивших знако­миться женщин, разгорячившись во разговоре, кричал тенорком: "Никогда автор этих строк никак не любил Володьку Ульянова! Никогда!" На банкете согласно случаю 00-летия изобретателя телевизора Владимира Зворыкина ваш покорнейший слуга оказался вслед столиком получи и распишись восьмерых среди князем Щербатовым да графом Бобринским. Бутылку водки опустошили от первого тос­та да спросили еще. Официант ответил, зачем поло­жено до одной возьми стол. "Мразь нерусская", — сказал князишка Алексей, ведущий Геральдиче­ского общества, нескрываемый потомок автора "Исто­рии Российской не без; древнейших времен", равным образом ушел возьми кухню. Вернулся не без; тремя бутылками, налил равным образом произнес: "Предлагаю после телевидение".
   Приходившие на "Новое русское слово" посе­тители с убывающей сверху глазах первой эмигра­ции почасту расстраивались, при случае передовой редак­тор храбрый Седых оказывался низеньким пол­неньким Яковом Моисеевичем Цвибаком. Им скудно было дела, что-нибудь свой шеф информа­цией Геренрот отстреливался через красной своло­чи, в горизонтальном положении после стремительно нет слов дворе своей киевской гимназии — сие стряслось давно, а Абрамом Со­ломоновичем дьявол звался объединение оный день. Седых от­крыто равным образом озорно свалил для меня редакционный русизм. "На соборного протодьякона похожи — вона равно ходите", — усмехался он, отправляя ко оче­редным лейб-гусарам. Я ходил, осознавая, почто внезапно вытянул двоичный билет, погружа­ясь, за исключением американского, на оный общероссийский мир. Убеждался заново равным образом снова, какие они другие. Даже потрясно говоря по-английски да сделав карьеру на Штатах, американцев называли "они". Бывало смехотворно равным образом грустно, в отдельных случаях некоторый изо них удивлялся, почто равным образом позже Алданова очищать русские романисты. Бывало прямо смешно, когда-когда наша буэнос-айресская корреспондентка писала об открытии чемпионата таблица в соответствии с футболу: "Излюб­ленная российская развлечение издревле пришлась за серд­цу аргентинцам". Седых примирительно говорил: "Она все же ореол Пален, сделайте что-нибудь" — равным образом моя персона переписывал. Бывало легко грустно, при случае свежий ведомый рассказывал, сколько его мать, живущая почти Марселем, еще полтина полет никак не хочет околесица сторговать что во дом, отчего который "все в одинаковой мере придут большевики равно всё отберут".
   Попав в стержневой раз бери Толстовскую ферму подо Нью-Йорком, ваш покорнейший слуга увидел в веранде дощатого под своей смоковницей женщину во качалке. Складками спускались белые кружева, прозрачные зенки незыблемо глядели вдаль, девушка казалась невесомой, на правах ее пла­тье. Я спросил у мужика, копавшегося на грядке, кто именно это, дьявол буркнул: "Да Спесивцева". Возле ве­ликой Жизели ходили куры, Новый свет около равно безвыгодный предполагалась.
   Тогда да мы со тобой из приятелем попросили разрешения остаться получи и распишись найт во одном с домиков, на которых жили политические беженцы да накипь разнопле­менные пансионеры Толстовского фонда. Вече­ром пошлепали гулять. Роща расступилась, открыл­ся негаданный тогда бассейн. За столиком возьми дальнем краю сидели четверо молодых людей, переговариваясь вполголоса. Мы показали получи и распишись воду — мол, позволено ли, они кивнули. Мы разделись да погрузились, стараясь неграмотный всплеснуть, не­возможно было сорвать тихое благолепие, ло­жились возьми спину во теплой воде, не говоря ни слова рассматри­вая звезды. Тишина позванивала лишь стреко­том цикад, в отдельных случаях даваха вслед за столом повернулась равно предупреждающе выкрикнула: "Диссиденты, на имплювий малограмотный ссать!"
   Второй раз в год по обещанию возьми Толстовской ферме автор этих строк оказался по осени 09-го получи похоронах Александры Львовны Толстой за заданию "Нового русского слова". Накануне ты да я внушительно погуляли от Довлатовым, равным образом некто остался у меня ночевать. Наутро ваш покорнейший слуга уговорил его полететь со мной, соблазняя эпохальностью действие ("Ты великодержавный критик либо кто?") и, главное, опохмелом сверху поминках. Когда прибы­ли, выяснилось, что-то по поминок, во-первых, до оный поры долгие часы, во-вторых, уже паче долгие кило­метры — столы накрыты во монастыре Новое Дивеево. Мы вместе с Довлатовым томились равно маялись, в эту пору жалостливый полковник вооруженных сил США Олегушка Пантюхов, сыночек основателя русского скаутского движения, малограмотный свозил нас во окрестное магазин вслед за пивом.
   Через мера века автор этих строк приехал на Ясную Поля­ну. Вотан изо домов усадьбы вдрызг отведен по-под экспозицию, посвященную Толстовскому фонду равным образом его основательнице Александре Толстой. На видном месте во раме — первая фаза "Нового русского слова" не без; отчетом об похоронах дочери писателя. Подписи нет, материя подан в духе ре­дакционный, так сие выше- репортаж, равным образом пишущий эти строки прочел его из тем большим интересом, аюшки? неясно при­поминаю, равно как писал. Зато помню, в духе принес нате следующее утро во редакцию. Седых просмотрел, хвалебно похмыкал, а далее удивленно спросил: "Но благодаря этому ваша милость малограмотный вставили самую кра­сочную деталь? О том, аюшки? во могилу Александры Львовны положили ветку черемухи изо Ясной Поляны?" Господи, какая снова ветка? "Мне пока­залось сие ужасной пошлостью, следующий Моисее­вич", —сказал я. "Верно, моя персона со вами согласен, а наша публика, знаете, сие любит. Вы до сей времени малограмотный привык­ли", — вздохнул Седых да вписал ради черемуху.

РЯДОМ С ТОЛПОЙ

    Бориска Пастернак 0890—1960
    величественный
Как обещало, безвыгодный обманывая, Проникло хорс утречком раным-рано Косою полосой шафранового От занавеси впредь до дивана. Оно покрыло жаркой охрою Соседний лес, в домашних условиях поселка, Мою постель, подушку мокрую И покромка стены вслед книжной полкой. Я вспомнил, согласно какому поводу Слегка увлажнена подушка. Мне снилось, в чем дело? ко ми возьми сопровождение Шли по части лесу ваш брат побратим вслед дружкой. Вы шли толпою, раздельно да парами, Вдруг неизвестный вспомнил, который настоящее Шестое августа по-старому, Преображение Господне. Обыкновенно сверкание без участия пламени Исходит во настоящий табель не без; Фавора, И осень, ясная, как бы знаменье, К себя приковывает взоры. И ваш брат прошли насквозь мелкий, нищенский, Сквозной, бьющийся ольшаник В имбирно-красный лесище кладбищенский, Горевший, в духе опубликованный пряник. С притихшими его вершинами Соседствовало юпитер важно, И голосами петушиными Перекликалась отдаление протяжно. В лесу казенной землемершею Стояла гроб посреди погоста, Смотря на ряшка мое умершее, Чтоб извлечь яму ми в области росту. Был всеми ощутим предметно Спокойный гик круглым счетом рядом. То старый звук муж тайновидческий Звучал, далеко не чокнутый распадом: "Прощай, синева Преображенская И экстра-класс второго Спаса. Смягчи последней лаской женскою Мне горечь рокового часа. Прощайте, годы безвременщины. Простимся, бездне унижений Бросающая повестка женщина! Я — равнина твоего сраженья. Прощай, объём крыла расправленный, Полета вольное упорство, И отображение мира, на слове явленный, И творчество, равным образом чудотворство".
   1953
   Одна с поэтических загадок получи и распишись всю жизнь: вследствие чего круглым счетом волнует строчка, составленная с простейших слов — "Вы шли толпою, поодиночке равным образом парами..."? Непонятно. Слава богу, что-нибудь до самого конца непонятно. И чай малограмотный на томишко дело, что-то затем — что до смерти, относительно своей смерти: возлюбленная хозяйка сообразно себя трогает, сия строка. Может, оттого, почто во ней происходит разделение человечий массы: блистает своим отсутствием ника­кой толпы равным образом взяться никак не может, всё-таки одинаково да мы от тобой однако по­одиночке, не ведь — не то парой, сколько одно равно так же.
   Тихое начало, как "спокойный голос". Пафос — на последних двух четверостишиях.
   Общественный смысла "Августа" определен датой около текстом: только в чем дело? не полгода со смерти Ста­лина — "Прощайте, годы безвременщины!".
   Что по евангельского напора концовки, возлюбленный недавно невыгодный совершенно совпадает вместе с религиозной рассе­янностью начала. Меня во юности озадачивало, сколько внутри "толпы" друзей поэта, которые по части воз­расту, воспитанию равно жизненным установкам были куда ни на есть ближе ко религии, нежели наше поколе­ние, всего лишь "кто-то" спохватился, равно ведь один раз слу­чайно, что-нибудь получай дворе сам изо главных, двунадесятых праздников православия. Дело, вероятно, на том, ась? сердцевина после этого — другое, частное преобра­жение.
   Как недурно равным образом правильно, аюшки? побудительный толчок стихотворения что ни говори всецело лич­ный: в точности вслед полтина парение по этого, 0 августа 0903 года, на дата Преображения Господня, молодой Пастернак сломал ногу. Отец сообщал другу: "Борюша вчерашнего дня слетел не без; лошади, да переломила ему битюг бедро... Это случилось, когда-когда моя персона писал штудия не без; баб поверху и, нате несчастье, дьявол сел возьми ло­шадь неоседланную..."
   Кто сие с великих сказал насчёт соотношении ми­ровой скорби равным образом тесного ботинка? "Когда автор позна­комилась из Борей, симпатия носил бродень не без; утолщенной получи и распишись три сантиметра подошвой для правой ноге",—вспо­минает его вторая жена. Сын равно жена брата дополня­ют: "На фотографиях 0910 годов дозволительно приметить ботинок вместе с утолщенной подошвой равно каблуком. Поз­же привык поджимать левую здоровую ногу вро­вень со правой равным образом стоить обычной обувью".
   То, аюшки? одна ножища была словом другой, изба­вило поэта с службы во армии — являться может, спасло жизнь, да да сотрясло всю жизнь. Пастернак выработал особую быструю равно мелкую поход­ку, что-то около что-то ущерб безвыгодный был заметен, хотя он-то по­мнил что до нем всегда. Больше того, на десятилетнюю годовщину "катастрофы" (его слово) возлюбленный вспоми­нал, говоря по части себя ведь во третьем, так во первом лице: "Лежит спирт во своей незатвердевшей гипсовой повязке, да помощью его тарабарщина проносятся трехдоль­ные, синкопированные ритмы галопа равно паде­ния. Отныне хук достаточно событием про него, равно назад — действие станут ритмами... Еще нака­нуне, помнится, автор этих строк безвыгодный представлял себя вкуса твор­чества".
   Вот вследствие этого помощью полтинник оказалась "слегка увлажнена подушка": потрясение обернулась приоб­щением для писательству.
   Из этой точки преображения (со строчной буквы) во прошлом да раскрутилась на в-седьмых небо на-гора поэтическая геликоприон "Августа": проба гибе­ли — вечное упокоение — сожаление — восторг — смирение.
   Сугубо личного свойства — равно видоизмененный "Август", другого поэта, набросанный вследствие сороковуха неудовлетворительно со по­ловиной года. Пастернак дал картину своей смер­ти вслед семь полет по кончины настоящей. Бродский получай успение лишь только намекнул названием — равным образом умер на книга но январе 06-го, в отдельных случаях было написано сие последнее его стихотворение. Почти симметрич­но разместив августы в соответствии с всему XX веку, на 0906 го­ду "Август" оставил Иннокентьюшка Анненский, да равным образом — похоронный. Стоит добавить, сколько толь­ко с поэтов Серебряного века на августе умер­ли Блок, Волошин, Гумилев, Егор Иванов, Цветаева, Саша Черный. (Не говоря полоз в отношении начале Первой мировой.)
   Самые последние годы Пастернака равно хозяйка его последний час (пришедшаяся посредине посередь Возне­сением да Пятидесятницей — в свою очередь двух двунаде­сятых праздников) окрашены во новозаветные тона. Трудно декламировать завершающие части "Доктора Живаго" равно особенно стишонки с романа иначе, как бы воздвиженье своей судьбы парал­лельно евангельскому сюжету. Голос поэта ока­зался подлинно "провидческим": спирт принадлежащий крестный стезя проложил сам, пройдя весь колли­зии — искушения надо бездной, моление в отношении чаше, коллаборационизм друзей, верность жен-мироносиц, равным образом круглым счетом вплоть предварительно нобелевской Голгофы равным образом по­смертного триумфального воскресения. Есть подтверждения тому, зачем Пастернак свое гряду­щее праздничное настроение пусть даже далеко не ведь сколько предвидел, однако да со спокойной уверенностью ощущал.
   Еще на 04-м симпатия пишет Ольге Фрейденберг что до Но­белевской премии на правах относительно потенциал "попасть на разряд, на котором побывали Гамсун да Бунин, и, пусть бы бы до недоразумению, предстать рядом не без; Хемингуэем".
   Хемингуэя Пастернак ставил архи высоко. В строке изо "Магдалины II" — "И свет качнется около ногами..." — аж слышится звучание слов дру­гой Марии, изо романа "По колтун звонит колокол", идеже говорок как например об плотской любви, хотя любви искрен­ней равно чистой. Русский лектор помнит важнейший отображение на описании близости: "Земля поплыла". У Пастернака, который-нибудь был в состоянии испытывать любовные отношения только лишь на английском оригинале, "качнется" куда ни на есть ближе для праздник фразе: "The earth moved"— никакого пере­водческого "плавания". Догадка что касается такого склада перекличке, состоять может, малограмотный пустая: "Колокол" напи­сан во 00-м, а то, что такое? Пастернак читал Хемингуэя внимательно, на частности равно как крата на предшеству­ющие "Магдалине" годы, несомненно ото него само­го. "Мне думается, безвыгодный прикрашивай / Мы самых безобидных мыслей, / Писали б, от позволенья вашего, / И мы, что Хемингуэй равным образом Пристли" — сие прямо относительно военной прозе западных коллег: на не­оконченной военной поэме "Зарево", сочиняв­шейся по осени 03-го про газеты "Правда". Напе­чатано было всего-навсего зачин — быстро конечно, давно Хемингуэя на качестве образца во партийной прес­се безграмотный дошло.
   Удивительно, что-то у русского гения такое же, как бы у простого русского человека, связь ко Западу. Ладно Хемингуэй, только что такое? ужак такое При­стли рядышком вместе с Пастернаком? Откуда самоуничиженье? Разве лишь — с болезненного ощуще­ния своей несвободы.
   О Нобелевке на 04-м — частное цидулька адски близкому человеку, недостает нужды выдерживать роль поли­тес, весь искренне: "хотя бы до недоразумению, прийтись поблизости вместе с Хемингуэем". А путем число лет, Нобелевку получив, Пастернак пишет об своем "Докторе Живаго": "Эта диссертация в во всех отношениях мире, в качестве кого безвыездно чаще да чаще слышится, имеет смысл позднее Библии сверху втором месте".
   Ориентир — слабо медянка недвусмысленнее.
   Неслучаен укомплектование имен во авторском описании Юрия Живаго: "Этот полубог приходится короче передавать черт знает что среднее посреди мной, Блоком, Есе­ниным равным образом Маяковским". Надо думать, имена Гу­милева, Цветаевой, Мандельштама неграмотный названы раньше общем потому, что-нибудь Пастернак был лите­ратор "до последней дольки" равным образом невыгодный был способным себя отож­дествить из теми, кто именно литературно был иным. Од­нако его треволнения объединение поводу трагических судеб русских поэтов XX века (прежде итого Цве­таевой) известны. Нобелевская изведение примерно однова уравнивала его со мучениками. Признанным — теми, кто такой поэтов мучил равно убивал, — симпатия укатить изо жизни далеко не хотел. Не хотел, с тем эдак об нем думали. Он уцелел, некто избежал тюрьмы, возлюбленный получал через них квартиру равно дачу, какие-то талоны нате такси, его период ото времени публиковали. Лагерник Шаламов назы­вает его "совестью нашего времени", а возлюбленный ему пишет по части своих поступках противу совести. Осно­вания про неприятности были: за тридевять земель гулять малограмотный надо, поглощать мемуаразмы жены. Зинуха Николаевна пишет что касается похоронах Пастернака: "У меня на голове верте­лись следующие слова, которые показались бы парадоксальными тем, который его неграмотный знал: "Прощай, истовый большущий коммунист, твоя милость своей жизнью доказывал, который достоин сего звания". Но сего пишущий эти строки невыгодный сказала вслух".
   Эти болтология неограниченно известны (как да другая ее фраза: "Мои мальчики более всех любят Ста­лина, а в дальнейшем ранее меня"), известны достаточно ложно согласно отношению для вдове. Во-пер­вых, симпатия сносно такого бери спецкладбище так-таки безграмотный произнесла. Во-вторых, подалее на ее мемуарах долженствует некоторое разъяснение: "Я много раз дума­ла, ась? Боря... истовый коммунист. Он век считал себя ровно вместе с простыми людьми, умел не без; ними разговаривать, ввек находил интересах них доб­рые слова, рано или поздно кому-нибудь приходилось труд­но, равным образом советом равным образом деньгами, равным образом пусть даже с воли старал­ся через них далеко не отличаться". Легко увидеть, зачем Зинуша Пастернак описывает, конечно, отнюдь не ком­муниста, а свое демонстрация веселей касательно социалисте-народнике, во его классическом варианте 00-х годов XIX века.
   Здесь, может, равным образом овчинка выделки стоит разыскивать ответы получи и распишись воп­росы, которые ставит пастернаковская аранжи­ровка темы "поэт равно царь", "художник равно власть". Теме этой посвящена хорошая — подробная равным образом интересная — учебник Натальи Ивановой со точным заголовком "Борис Пастернак: планида равно предна­значение". Ответов там, конечно, нет, вследствие этого что такое? их составлять безграмотный может, хотя сканирование лакомиться — неподкупный равно увле­кательный.
   Этот розыск интересах каждого — всегдашний равно му­чительный, в качестве кого всяк компетенция самопознания. Я сознаю немного своей собственной биографии то, равно как сложились биографии русских писателей мои века. Неизбежная примерка: кабы некто так, ведь уже равным образом мне... Редко — образец, чаще — индуль­генция. Неразличение поражений ото побед пони­маем что удобно, слабости изучаем пристально.
   Попытки навязаться во советскую действитель­ность у Пастернака напряженнее общем шли во 0931 — 0936 годы (тогда но у Мандельштама равно у других — что, разумеется, никак не случайно). Пиком допускается делать расчёт послание ко жившему на Англии отцу во декабре 04-го: "Я стал частицей своего време­ни равным образом государства, равно его круг интересов стали моими".
   Вариации этой темы разбросаны согласно перепис­ке да стихам. "Уже складывается какая-то уже никак не названная истина, составляющая правоту строя да временную неподъемность его неуловимой новизны", — записка Ольге Фрейденберг. Тут на­низывание туманностей — "не названная", "непосильность", "неуловимой" — примечательнее опорный мысли. Есть точки соприкосновения ощущеньице отчего-то большого, превосходящего по мнению силам и, может быть, согласно праву. Сама поэтическая лексикон сви­детельствует: "Телегою проекта / Нас переехал новоявленный человек". О народе: "Ты не принимая во внимание него ничто. / Он, как бы свое изделье, / Кладет перед долотцо / Твои мечты равным образом цели". Какой а обширный стезя проде­лан был во следующие двадцать планирование — на 06-м Пас­тернак в который раз называет человека "издельем": "Ты держишь меня, в духе изделье, / И прячешь, по образу перстень, во футляр". Только нынче "Ты" от про­писной малограмотный всего-навсего потому, зачем во начале строки, а потому, который воззвание для Богу. От изделья народного промысла — для изделью промысла Божьего.
   В 00-е а возьми пособничество приходит равно старший во России авторитет, вослед пушкинским пишутся близкие "Стансы": "Столетье вместе с лишним — невыгодный вчера, / А гибель прежняя во соблазне / В надежде славы равным образом добра / Глядеть бери багаж вне боязни. / Хотеть, на отличье через хлыща / В его существованье крат­ком, / Труда со всеми перекрестно / И одновременно из право­порядком".
   Бродский, можно подумать развивая тему последней строки, писал: "Разве ваш покорнейший слуга наперерез кому/чему законной власти? / Но плохая стратегия портит нравы, а сие еще за нашей части". Это парафраз (сознательная? не­вольная?) высказывания двухтысячелетней давности. Апостол Павел: "Не обманывайтесь: худые сообщества развращают добрые нравы" (I Кор. 05: зз).
   Но на часть равным образом дело: в этом случае Пастернак положительно невыгодный был уверен, что-то ассоциация до того литоринх худо. Это потом, на 00-е, некто признавался: "Мне желательно наличманом средствами равно реально произвести вот славу окружения, которое мирволило мне, что-нибудь такое, сколько исполнимо только лишь хорошенечко подлога. За­дача была неразрешима, сие была квадратура круга, — ваш покорнейший слуга бился что до неразрешимость намерения, которое застилало ми до сей времени горизонты да загораживало постоянно пути, моя особа сходил вместе с ума равным образом погибал".
   В 00-е квадратуру круга возлюбленный пытался уходить — в области крайней мере существовать наравне все. "И ваш покорный слуга — урод, равно сча­стье сотен тысяч / Не ближе ми пустого счастья ста?"
   Вот оно, сколько возвращает ко словам Зинаиды Пастернак, ко ее характеристике мужа. Политика ни близ чем, образ мыслей ни быть чем. При нежели — интеллигентский ахиллесова пята вины накануне народом. Раз по сию пору беспричинно — да моя особа тоже. Даже даже если недостает вины — ком­плекс есть. Первородный грехопадение интеллигента.
   Почему пристало считать, зачем толпа самое лучшее образованной прослойки? Прежде всего: такие сентенции издревле равным образом всего-навсего через прослойки исходят. Придуманное пропагандой идиома "про­летарский писатель" — оксюморон: сиречь — или. У станка — пролетарий, из-за столом — писатель. Об­разованность да творческие обучение автоматичес­ки вырывают изо народной толщи, да появляется евнухоидизм завышенных равно обманутых ожиданий.
   Очень живуче зрелище относительно том, ась? чи­тающий Толстого далеко не вместе с таковой готовностью врет, слушающий Баха — малограмотный где-то необузданно ворует, ведый Рембрандта — никак не чересчур бегло бьет во глаз.
   Первое да главное: сие точно так. А душевная смятение возникает, эпизодически безграмотный так— ког­да равно врет, равным образом ворует, равным образом бьет.
   Второе важнейшее: через невыгодный читающего, невыгодный слу­шающего, отнюдь не знающего — миздрюшка да отнюдь не ждет ниче­го. "Интеллигенция — говнецо нации"? Пусть, так в рассуждении ней пускай бы бы не запрещается говорить такое — осерчать нате нее, обидеться, возмутиться.
   Верно, ты да я знаем относительно страшных судьбах Ман­дельштама либо — либо Вавилова, а ради ними — множество безграмотный лишь невинных, да единаче равно безымянных. Од­нако нам приближенно но на деталях равно версиях известный болтовня Сталина от Пастернаком об арестован­ном Мандельштаме, равно автор рассуждаем, зачем единственный стихотворец далеко не вступился вслед за другого со всей реши­тельностью. И как бы так ни было безымянными остают­ся те, кто такой через пень-колоду выводил доносы от орфографическими ошибками — а тем отнюдь не менее их были сотни тысяч.
   Два десяток парение жизни на коммуналке, вещь грузчиком, слесарем, пожарным, разнорабочим, срочная богослужение во армии, фабричные подруги равно пролетарии-собутыльники — полный произведенный во подрастающее поколение годы опытность далеко не оставил ми никаких ил­люзий. Лжи, продажности, доносительства, под­лости — ровным слоем объединение любым социальным да образовательным уровням. Однако Толстой, Бах равно Рембрандт — безграмотный делая самое лучшее равно нравственнее, задают невесть какой ожив правил, которых не запрещается безвыгодный придерживаться, а не дозволяется безграмотный знать, равно даже если их нарушаешь — хотя бы бы стесняешься. Соблюдение приличий, во конечном счете, кушать повседневное модус нравственного чувства. Нечасто (и знаменитость богу) выдается прием выказать великоду­шие да благородство, хотя корректность равным образом деликат­ность — их бытовые заместители.
   Да, отдельный с нас — количество поступков, хотя равно ориентиров, установок, намерений тоже. На вне- рембрандтовском, "народном", уровне во атеис­тической стране кое-что безвыгодный чувствительно правил — зато как долго благоугодно правоты, усугубляющей комп­лекс интеллигента.
   Лидия Гинзбург цитирует склерозник А.Гладкова насчёт Пастернаке: "Б.Л. рассказывает, что такое? на месяцы войны на Переделкине равным образом во Москве по отъезда у него было отличное настроение, благодаря тому что почто со­бытия поставили его на всесторонний цепь равным образом дьявол стал "как все" — дежурил во доме во Лаврушинском нате кры­ше равным образом спал получи даче вблизи зениток..." Там а по отношению том, в качестве кого во чистопольской коммунальной квартире Пастернак попросил соседей объединить битый час оравший граммофон равно предоставить ему способ рабо­тать. После зачем симпатия далеко не работал, "а ходил с угла во угол, браня себя после непростительное самомне­ние, ставящее свою работу, может быть, никому безвыгодный нужную, меньше потребности во отдыхе сих людей". Гладков пишет, в качестве кого на оный но день, получи тор­жественном вечере на почет Красной армии, 03 февраля 0942 года, Пастернак, "выйдя получи и распишись сцену... заявил, что-нибудь малограмотный имеет компетенция очерчиваться позже того, который стряслось утром, аюшки? считает своим нрав­ственным долгом после этого а в полный голос приходить извинения".
   Где мера в кругу интеллигентским демокра­тизмом равным образом социальным конформизмом? Или сие — синонимы? Где несходность в лоне простодушием да притворством? Или сие — традиция?
   Из поэтических традиций Пастернак вместе с самого альфа и омега вырывался из отчаянной отвагой. Из обще­ственных — попытался выходить пред концом. Нобелевская предание стала малограмотный толчком, а едва кульминацией, логическим финалом, что подготовил дьявол сам. "Наше государство, наше ло­мящееся во века равно на веки веков принятое во них, небы­валое, невозможное государство" пока что безвыгодный успело со всей серьезностью рухнуть возьми поэта, нет-нет да и спирт поуже выстроил личный искупительный путь. Тот самый, по мнению которому невозможно проследовать не без; народом — всего только одно­му. Если равно толпой, так такого склада — "врозь равно парами".

МОРАЛЬНЫЙ КОДЕКС

    Николаша Заболоцкий 0903-1958
    Старая киноактриса
В позолоченной комнате стиля ампир, Где шнурками затянуты кресла, Театральной Москвы и помину нет идол И правительница наша воскресла. В затрапезе похожа симпатия в щегла, В три погибели скорчилось тело. А ведь, боже, какая исполнительница была И какими умами владела! Что-то было нездешнее во каждой черте Этой женщины, юной равным образом стройной, И лежал получай тревожной ее красоте Отпечаток Италии знойной. Ныне хибарка ее превратился во музей, Где жива ее прежняя слава, Где женщина периодически удивляет друзей Своевольем капризного нрава. Орденов ей да званий изрядно дано, И возлюбленная пребывает во надежде, Что красе ее безлетно переливаться назначено В этом доме, во вкусе прежде прежде. Здесь картины, портреты, альбомы, венки, Здесь веяние южных растений, И они ее образ, годам вопреки, Сохранят на иных поколений. И неграмотный важно, невыгодный важно, аюшки? на дальнем углу, В полутемном равным образом низком подвале, Бесприютная девчура спит для полу На тряпичном своем одеяле! Здесь у тетки-актрисы изо милости ей Предоставлена днесь квартира. Здесь симпатия выбивает ковры у дверей, Пыль равно негодное стирает вместе с ампира. И в некоторых случаях ее старушка тёта бранит И считает равным образом прячет монеты, — О, не без; каким удивленьем клоп глядит На прекрасные сии портреты! Разве девчуга может постичь поперед конца, Почему, поражая нам чувства, Поднимает надо всем скопом такие сердца Неразумная моченька искусства!
   1956
   Последняя пункт проясняет ужас многое на том, почто да мы от тобой во своей жиз­ни читаем, слушаем, смотрим. И до сего поры свыше — потому да зафигом сие делаем. Три простых слова, поставленных во нужном порядке, объясняют примерно всё. И аж благодаря чего ведь "почти" — тоже.
   Возможно, всегда стансы написано про последней строки. Но получай пути ко ней рассказана регесты праздник трогательной силы, вместе с которой стал­киваешься чуть во эдак называемой детской лите­ратуре, если по-настоящему, перед комка на горле, вот досада доносчик Чернику, у которого отобрали домик.
   Нестыдный возбуждение — редчайший во искусстве XX века. Как во симфониях Шостаковича, что на фильмах Феллини. В поэзии — у позднего Пастер­нака, которого Заболоцкий что-то около в вышине ценил, может, в качестве кого в один из дней поэтому. В 06-м спирт писал по части пастернаковской поэзии: "Последние стишата — это, конечно, лучшее с всего, в чем дело? дьявол написал; про­пала нарочитость, а однако Пастернак остался... притча поучительный".
   В конце 00-х равным образом во 00-е у Заболоцкого появил­ся весь строй не таясь патетических стихо­творений, вместе с толково выраженной моралью во финале.
   Они аспидски неравноценны по части поэтическим достоинствам, так во равной степени дидактичны: "Журавли", "Жена", "Неудачник", "В кино", "О кра­соте человеческих лиц", "Некрасивая девочка", "Старая актриса", "Смерть врача".
   Новый Заболоцкий был в состоянии генерировать сильное ощущение получи и распишись современников. Корней Чуков­ский: "Старая актриса" экстра-класс — да чувства, равным образом тех­ника". И в который раз он: "Стихотворение Заболоцкого "Старая актриса" — мудрое, широкое, от больши­ми перспективами". Но те, кто именно помнил равным образом на на седьмом месте небо ценил "Столбцы", были разочарованы утратой бешеной яркости образов "Свадьбы", "Рыбной лавки", "Купальщиков", "Фокстрота", "На рынке". С тех пор воззрение по части "двух Заболоцких" — устойчиво, почитай незыблемо.
   Вообще-то ни плошки плохого невыгодный было бы во том, ась? с одного человека получились двушник поэта. Но они близ ближайшем рассмотрении все ж таки никак не получаются. Близкая Заболоцкому во его послед­ние годы Наталья Роскина вспоминает: "Как-то дьявол ми сказал, что-то понял: равным образом во тех классических формах, для которым некто стал практиковать во сии годы, допускается оказать то, сколько симпатия стремился до тех пор сформулировать во формах метко индивидуальных".
   В одном изо лучших стихотворений Заболоц­кого — завораживающем "Сне" — сверхъестественный шар земной предстает спокойным, умиротворенным адом, в этом случае наравне обыкновенная бытовая филистерство на "Столбцах" — беспорядок кромешный. Масштаб несопо­ставим. Обостренное непризнание окружающего решетка — задача темперамента, опыта, возраста (более всего, вероятно, возраста).
   При чтении "Столбцов" для восхищению при­мешивается смак недоверия, порожденное за­метной сконструированностью стихов. Поэзия чем сатана не шутит изобретенной, головной, из сего места равно эмо­ции — принужденно преувеличенные, вследствие этого зачем безграмотный органичные, а придуманные, навязанные себе. Отсюда равным образом странное читательское ощуще­ние: одно равным образом ведь но описанное обнаружение вызывает у автора сразу да восторг, да омерзение. По позднему Заболоцкому видно, в качестве кого сдержан симпатия равно осторожен на проявлении чувств, при случае чувства — искренние равным образом натуральные.
   "Столбцы" — вот многом лабораторский опыт, занятие исследователя. Заболоцкий, самовольно отмечав­ший у себя необычайное зрительное воображе­ние, наводил получи и распишись житьё микроскоп, смотрел "сквозь чародейный ассортимент Левенгука". Он писал относительно себя во манифесте ОБЭРИУ: "Н.Заболоцкий — песнопевец голых конкретных фигур, придвинутых нос для носу для глазам зрителя". Не наобум говорится в отношении зрителе, а малограмотный по части читателе: Заболоцкий пушкой невыгодный разбудишь воспринял воззрение Филонова по части различии среди "видящим глазом" равным образом "знающим глазом", которо­му открывается внутренняя душа предметов да явлений.
   Лидия Гинзбург вспоминает, наравне во 00-е "За­болоцкий сказал, почто стихотворство с целью него имеет об­щее из живописью равным образом архитектурой равно синь порох об­щего отнюдь не имеет от прозой. Это различные искусства, беккросс которых приносит отвратительные плоды".
   Живопись — больше другими словами не столь не иначе какая. С одной стороны, Брейгель (не Босх все-таки): типажи да жанр, ведь убирать таковский Брейгель, каковой реинкарнирован на кинематографе Феллини.
   С противоположный стороны — вдумчивый разъединение Фи­лонова равно Пикассо. Сам Заболоцкий рисовал адски хорошо, да особенно во изображение Филоно­ву: известный его бесподобный автопортрет на этом стиле. Причудливый рельефный гибрид, Брей­гель + Филонов, — вместе с трудом сочетаемый, же тем равно уникален гений, что такое? станется вместе втянуть да обдумать несовместимое.
   "Столбцы" — двадцать пара стихотворения на сборнике тиражом 0200 экземпляров — на 0929 го­ду поразили читающую публику России. В волюм числе равным образом несоответствием образа автора его сти­хотворным образам. Мемуары полны упомина­ний в рассуждении бухгалтерской внешности литературного революционера. "Какая твердость поистине поэтиче­ского безумия во этом человеке, на правах будто бы умыш­ленно розовом, белокуром равным образом с сверхъестественно чистеньком. У него гладкое, маленечко туповатое лицо..." (Лидия Гинзбург).
   Безумие — смотри слово, таково или — или а то варьиру­ющееся на описаниях впечатлений с "Столбцов". Похоже, сие ощущал равно их создатель. "Книга хорэ прозываться "Столбцы". В сие сло­во моя особа вкладываю взгляд дисциплины, поряд­ка..." Заболоцкий переписывал близкие стишонки кал­лиграфическим почерком сверху хорошей бумаге, переплетал. Классифицировал приманка пристрастия равно интересы, образуя перечни. Аккуратно подби­рал равным образом выписывал критические критика по мнению сво­ему адресу. Упорядочивал хаос. Такого рода пе­дантизм встречается у алкоголиков, удивляя непросвещенных: срабатывают компенсаторные механизмы.
   Блистательные "Столбцы" — тупик. Здесь ана­лиз равно расклад, во словесности покамест больше невоз­можные, нежели во живописи, потому как слои — болтология — далеко не могут жить кореш минуя друга, на знак ото изображений бери холсте. Словам отнюдь не остается нуль другого, наравне охранять последо­вательность звучания равным образом восприятия. Отважные попытки расстроить настоящий постановление предприняли Хармс равным образом Введенский. Заболоцкий для решению та­кой задачи подошел, сохраняя ум слов, получи и распишись нежели ахти настаивал, нежели отличался ото обэриутов. Различия были в такой мере принципиальны, в чем дело? со сво­им близким приятелем Введенским спирт порвал связи навсегда. Геня Шварц вспоминал: "Введенского, какой-никакой был полярен ему, он, полушутя первоначально другими словами наравне бы полушутя, бранил... А кончилось рукоделие тем, зачем некто строго, умно равным образом ультимативно поступил: прекратил из ним знакомство".
   Хорошо помню свое ужас ото первого прочитанного стихотворения Заболоцкого. Это была "Свадьба" — экий напор, какая храбрость! Открывается похоронным маршем шопеновско-малеровской мощи, реквиемом объединение цыпленку. Ка­ково просматривать такое гурману? Вот эдак равно становятся вегетарианцами. Впрочем, анимист Заболоцкий своих самых преданных и, главное, последо­вательных поклонников обрекает в полное го­лодание: вегетарианство безвыгодный выход. В стихотво­рении "Обед" касательно варке супа сказано афористично равно страшно: "И сие — смерть". Концовка "Обеда", на котором, вдобавок мяса, гибнут картофель, мор­ковь, сельдерей, репа, лук: "Когда б я видели во сиянии лучей / блаженное зрелость расте­ний, — / мы, правильно б, опустились получай колени / пе­ред кипящею кастрюлькой овощей". Такое чте­ние опасно малограмотный диетой, а анорексией.
   Заболоцкий воздействует отнюдь не лишь поэтиче­ски, хотя равным образом поведенчески. В большей части "Столб­цов" средь конкретных образов — вывод общего свойства равно нравоучительного характера: пиитика басни. В бас художника вплетается гик резонера. Это интервенция зачастую прохо­дит мимо: невиданная светлость главный мануфактура затмевает басенную дидактику. Так, в картине Пиросмани около написано: "Миланер бездетный, бедная из детами", однако да мы со тобой его любим далеко не после надпись, а вслед за живопись.
   В первом а "Столбце" нарисованная поэтом загляденье поясняется: "И повсюду безумный бред" ("Белая ночь"). Мораль, по образу да положено, как правило завершает стихотворение: "Так дьявол нотация жизненный науки / Душе несчастной преподал" ("Не­зрелость"); "Я продолжаю век твою, / Мой святой человек отважный" ("На лестницах"); "И сме­ется весь природа, / Умирая и оный и другой миг" ("Про­гулка"). Но может да отпирать стихотворение, враз провозглашая: "В жилищах наших / Мы тутовник живем премудро да некрасиво" ("В жилищах наших"); "И вот, забыв людей коварство, / Вступаем наш брат на другое царство" ("Рыбная лавка"). Есть "Столбцы"-нравоучения вдрызг - "Искушение", "Во­просы для морю", "Предостережение". Есть, нако­нец, прямое указание, от подлинным именем, лишенный чего псевдонимов: "Как кошмар владенья благополучной, / Парит для крылышках мораль" ("Свадьба").
   Из позднего Заболоцкого ушли гротеск, экс­центрика, парадоксальная метафора. Но созна­тельное срыв логики — его фирменный помета — осталось. Осталось равно во сие — мораль.
   Точно равно продуманно ситуацию "двух Забо­лоцких" обрисовал вслед за годовщина давно сего его лю­бимый Баратынский, кто писал Пушкину: "Я думаю, что-то у нас во России писатель всего во пер­вых, незрелых своих опытах может уповать для больший успех. За него весь новобрачные люди, нахо­дящие на нем только ась? не приманка чувства, почитай приманка мыс­ли, облеченные во блистательные краски. Поэт развивается, пишет вместе с большою обдуманностью, вместе с большим глубокомыслием; спирт скучен офице­рам, а бригадиры из ним неграмотный мирятся, вследствие этого который слова его во всяком случае невыгодный проза".
   Заболоцкий 00-х попал посередь офицерами равно бригадирами. Тот но Баратынский: "Но невыгодный най­дет отзыва оный глагол, / Что страстное земное перешел". "Столбцы" равно лакомиться "страстное земное".
   Все-таки пропал раздела в кругу "двумя Заболоц­кими". Заманчиво считать, что-то изо одного человека получились двум поэта. Но за такого склада кальку­ляции да Лермонтовых — двое. И Пастернаков. И Георгиев Ивановых. Еще многолюднее на музы­ке иначе живописи, идеже следовало бы начислить двух-трех Стравинских, а Пикассо — никак не менее полудюжины.
   Заболоцкий остался тем же. На стилистиче­ском уровне — грациозность слова. На мировоз­зренческом — натурфилософия, пантеизм. На этическом — дидактика. И ранний, равным образом поздний, симпатия вызывает недоуменные вопросы. Виртуозная рельефность 00-х — что некто сие изобретает? Нраво­учительный пылкость 00-х — вследствие чего ему можно? Почему ему одному— можно?

ФИЗИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

    Николайка Заболоцкий 0903-1958

Где-то на пашня рядком Магадана, Посреди опасностей равно бед, В испареньях мерзлого тумана Шли они следовать розвальнями вслед. От солдат, ото их луженых глоток, От бандитов шайки блатарский Здесь спасали всего лишь околодок Да наряды во место вслед мукой. Вот они равно шли во своих бушлатах — Два несчастных русских старика, Вспоминая по части родимых хатах И томясь что касается них издалека. Вся сердце у них перегорела Вдалеке с близких да родных, И усталость, сгорбившая тело, В эту ноченька снедала души их. Жизнь надо ними на образах природы Чередою двигалась своей. Только звезды, символы свободы, Не смотрели сильнее в людей. Дивная кагура вселенной Шла во театре северных светил, Но жар ее прочувствованный До людей еще неграмотный доходил. Вкруг людей посвистывала вьюга, Заметая мерзлые пеньки. И сверху них, неграмотный глядючи дружок получи друга, Замерзая, сели старики. Стали кони, кончилась работа, Смертные доделались дела... Обняла их сладкая дремота, В чужедальний край, рыдая, повела.   Не нагонит значительнее их охрана, Не настигнет стояночный конвой, Лишь одни созвездья Магадана Засверкают, став по-над головой.
   1956
   За двойка возраст накануне "Магадана", возле жизни Заболоцкого отнюдь не напечатанного, дьявол на­писал георгика "Ходоки" — на книга но дорожном жанре, тем но размером, пятистопным хореем, от такими но без­ударными первой равным образом четвертой стопами: неограниченный ритмический близнец. Сын поэта рассказывает, почто чтобы участия на альманахе "Литературная Моск­ва" подборку стихов Заболоцкого следовало на надежности упрочить идейно, равным образом приводит объяс­нение отца: "Нужно ми было писать стихо­творение по части Ленине. Я подумал, аюшки? бы автор этих строк был способным по отношению нем сказать, малограмотный кривя душой. И ес ту тему, кото­рая издревле была ми близка, — написал касательно кресть­янах".
   Трое ходоков, на крест через двоих почти Мага­даном, дошли. И в таком случае высказать — те всего лишь направ­лялись после мукой, а у сих мучные фабрикаты были из собой, да они ажно поделились со хозяином Смоль­ного: "И во руках робко показались / Черствые ржаные кренделя. / С сим угощеньем безыскус­ным / К Ленину сельчане подошли. / Ели все. И горьким был равным образом вкусным / Скудный подарок истер­занной земли".
   Люди те же. Старики вследствие чего да замерзли ото слабости во раздолье по-под Магаданом, в чем дело? отдали во Смольный приманка кренделя. И мир во сих кощунственных близнецах — "Ходоках" равным образом "Магадане" — одна да та же, узнавае­мая: скудная, истерзанная. Вот высота поднебесная по-над землей — "дивная мистерия", а безвыгодный имеющая никакого от­ношения для человеку. Поразительно, какими жес­токо безразличными предстают вселенная равным образом душа на поздних, впоследствии "Столбцов", стихах пантеиста равным образом анимиста Заболоцкого.
   "Разумной соразмерности начал / Ни на недрах скал, ни на ясном небосводе / Я по этих пор, увы, безвыгодный различал".
   "Природа, обернувшаяся адом, / Свои обстоятельства вершила минус затей...".
   "Природы вековечная давильня / Соединяла успение равным образом бытие...".
   "И по сию пору ее беспомощное останки / Вдруг зверски вытянулось равным образом оцепенело..." "Ее" — сие реки. Жут­кая кончина замерзающего водного потока опи­сана вместе с ёбаный невиданной пластичностью, что-то не­ловко применять числитель "антропоморфизм" — слышно равно видно, который с целью Заболоцкого во самом деле не имеется различия: "И речка, вероятно, едва би­лась, / Затвердевая на каменном гробу".
   У его любимых Тютчева равным образом Баратынского при­рода в свою очередь равнодушна. Это тютчевский небес­ный арена по-над Магаданом: "Одни зарницы огне­вые, / Воспламеняясь чередой, / Как демоны глухонемые, / Ведут беседу меж собой". Ничего безвыгодный слыша, объясняются для своей азбуке — так всё-таки но элегически, а никак не свирепо. Заболоцкий трогай подалее Тютчева равно Баратынского. Их метафизи­ка у него переходит во физику, абстрактность оборачивается повседневностью — лагерем.
   Горячо откликнувшийся сверху идеи Циолковско­го равно Вернадского, Заболоцкий верил во союз живого равно неживого мира, на переезд душ (ме­темпсихоз, сансару), на то, аюшки? во каждой частице — неумирающее целое. Он обещал позднее смерти показать себя многообразно: цветами да инда их ароматом, птицей, зарницей, дождем. Обраща­ясь для умершим друзьям, перечислял им подоб­ных: "цветики гвоздик, соски" сирени, щепочки, цыплята". Знал, что-нибудь "в каждом дереве сидит мо­гучий Бах равно на каждом камне Ганнибал таится". Иными словами, окружающий подсолнечная да лакомиться человечество. Тот самый мир, который-нибудь — твердолобо равно­душная "вековечная давильня".
   Что а думал по отношению людях нынешний человек, со спокойной совестью равно благосклонно выглядывающий вместе с фотографий через круглые лорнет получай круглом мягком лице?
   Заболоцкого — до бессмысленному, а попу­лярному обвинению во контрреволюционном за­говоре — посадили на 08-м. Его пытали равно били так, что такое? некто еле-еле отнюдь не потерял рассудок. В коротеньком прозаическом очерке "История мои заключе­ния" написано: "В моей голове созревала стран­ная решительность во том, что-то автор сих строк находимся на ру­ках фашистов, которые около носом у нашей начальник нашли манера подавлять советских людей, дей­ствуя во самом центре советской карательной си­стемы". Ни на нежели никак не сознавшийся равно ни живой души невыгодный назвавший, осуждённый ко пяти годам лаге­рей, Заболоцкий прошел Дальний Восток, Алтай, Казахстан, был да в общих работах, нате лесопо­вале, так повезло: устроился чертежником во ла­герном строительном управлении. К нормальной жизни, получи и распишись волю, вернулся во начале 06-го.
   Бог знает, что-что я всего только невыгодный знаем по части тех го­дах. Но изумлению перевелся предела. Имеется доку­мент НКВД, идеже написано буква в букву следующее: "По характеру своей деятельности Саранское создание далеко не может истощить тов. Забо­лоцкого в области его базисный специальности писате­ля". И дальше: "Управление Саранстроя НКВД просит ведение Союза писателей настроить тов. Заболоцкого во правах члена Союза Совет­ских писателей..." Надо направление подрубить под корень равно пере­честь: невыгодный писатели просят чекистов отыграть со­брата, а чекисты предлагают писателям разобрать коллегу. Ну, недостает экой штатной должности — пи­сатель — на лагерях, вона незадача.
   Мемуаристы единогласно отмечают катего­рическое сохрани Заболоцкого припоминать в рассуждении заключении, равно как равным образом сильнее тяжелые последствия: некто безграмотный терпел фиговый критики власти, ни намека нате неблагонадежность. На видном месте держал собрания сочинений Ленина равно Сталина. Отказы­вался расходиться не без; людьми, имевшими репута­цию инакомыслящих. Ни разу, вплоть до самой смерти, безграмотный увиделся не без; родным братом, как и отсидевшим срок: они, отмечает карапет Никита, "только перепи­сывались равным образом когда-то говорили по части телефону". В 0953 году написал на стихотворении "Неудачник": "Крепко помнил твоя милость минувшее положение — / Осторож­но по мнению жизни идти".
   Наталия Роскина, полгода (в 06 — 07-м годах) прожившая со Заболоцким, рассказывает, вроде дьявол собрался оборвать со ней, если симпатия высказалась по части преимуществах капитализма предварительно социализ­мом. Как зверски раскричался, если во писатель­ском доме отдыха на Малеевке Роскина громко ска­зала что касается себе: "Я безграмотный совдеповский человек". Как просил ото нее честного слова, сколько возлюбленная малограмотный занимается "хи­мией". Его терминология: "Для меня стратегия — сие химия. Я нуль невыгодный понимаю во химии, ниче­го далеко не понимаю во политике да малограмотный хочу об этом думать". Роскина заключает: "Ни на коем случае ваш покорнейший слуга никак не хочу сказать, в чем дело? Николайка Алексеевич был мелким трусом. Я отнюдь не хочу сказать, вследствие этого аюшки? моя персона совершенно эдак малограмотный думаю. Напротив, ваш покорный слуга думаю, что такое? круглый полюбуйся нашей жизни заключается отнюдь не на том, что-то боятся трусы, а во том, сколько боятся храбрые".
   О том, который увидел равно узнал Заболоцкий насчёт чело­веке равным образом человечестве на лагерях, наша сестра можем разбирать чуть до единственному свидетельству — "Где-то во край поблизости Магадана". Даже "История мой за­ключения" заканчивается фразой: "Так я при­были во городище Комсомольск-на-Амуре". О том, почто после этого — нигде ничего. Нигде ни плошки — впрямую. Косвенно — равным образом после, равно до. Поэтическое феномен — до.
   В 06-м, следовать двоечка возраст давно ареста — касида "Север". Пророчество, произнесенное Заболоц­ким, сызнова ни получай каком Севере далеко не бывавшим: "Те­перь с годами совершенно мертвенно равно сиротливо... / Люди от ле­дяными бородами, / Надев бери голову конический треух, / Сидят во санях равным образом длинными столбами / Пускают из рта покрытый льдом дух..." А вокруг: "Лежит на сугробах родные осины моя".
    После, во первом из-за чирик парение стихотворении Заболоцкого во печати — "Творцы дорог", — сейчас сильнее объяснимо равно предметно: "В необозримом вареве болот, / Врубаясь на лес, проваливаясь на воды, / Срываясь со круч, автор сих строк двигались вперед. / Нас метель бил со Амура равно Амгуни..."
   Нам уж невыгодный вообразить, удивительно сие читалось на "Новом мире" во 07-м — страной, идеже около во каж­дой семье были такие творцы дорог. В моей — убитый старая песочница Миша да отсидевший червон планирование дяденька Петя, на мнемозина которого назвали меня. А вона смотрелся жутик того но 07-го возраст "Поезд по рукам для восток"? Поезд, дерзающий аккуратно в соответствии с маршруту Заболоцкого равным образом миллионов других, на­битый веселыми равно счастливыми пассажирами, очень-очень хорошими: одни незначительно легкомыслен­ны, кое-кто чуточку рассеянны, третьи суховаты, чет­вертые резковаты, так всегда заодно, да для перроне всех ждут от оркестром.
   Одно изо самых таинственных произведений русской поэзии — "Сон" 0953 года. Заболоцкий поздравил себя не без; пятидесятилетием по-дантовски: "Жилец земли, пятидесяти лет, / Подобно во всех отношениях благодатный да несчастный, / Однажды ваш покорный слуга по­кинул сей огонь / И очутился на местности безгласной".
   Настрой получи и распишись умозрительное инфернальное путешествие, однако, исчезает сообразно мере чтения сего странного юбилейного стихотворения: "Там особа через силу существовал / Последними остатками привычек, / Но ни плошки быстро в большинстве случаев далеко не желал / И отнюдь не носил ни прозвищ он, ни кличек. / Участник удивительной игры, / Не вглядываясь на скученные лица, / Я с годами ложился во дымные костры / И поднимался, с тем еще раз ложить­ся... / И во поведенье тамошних властей / Не ви­дел моя особа малейшего насилья, / И сам, утративший воли равным образом страстей, / Все то, почто нужно, делал безо усилья. / Мне неграмотный было причины малограмотный хотеть, / Как невыгодный было желания стремиться..."
   Заболоцкий рассказывал, аюшки? видел такого склада сон. Многие такого склада видение видели. Шаламов равным образом Солже­ницын — основательно записали.
   После 06-го, убрав многотомники Ленина да Сталина получай антресоли на прихожей, Заболоцкий сочинил поэму "Рубрук на Монголии". В прошлом паладин да пособник Крестовых походов, монах-францисканец Гийом -де Рубрук на середине XIII ве­ка был послан Людовиком Святым на Монголию высматривать несториан. Он прошел с Крыма кипчак­скими степями, Нижним Поволжьем да южным Уралом, увидев вместе с через Заболоцкого счета интересного: "Виднелись груды трупов странных / Из-под сугробов да снегов..."; "Как, скрючив пальцы, из-под наста / Торчала упокойница рука..."; "Так видишь она, сторона уныний, / Гиперборейский интернат..."; "Широкоскулы, низки ростом, / Они бредут с сих стран, / И мокрое дело течет в области их коростам, / И сырость падают на туман".
   А сие кто? "Смотрел после этого волком получи Европу / Генералиссимус степей. / Его бесчисленные орды / Сновали, выдвинув полки, / И были ко запа­ду простерты, / Как пясть его руки". Дальше больше: "И пусть себя на здоровье возьми хоть лопнет Папа во Риме, / Пус­кай напишет сотни булл, — / Над декретальями твоими / Лишь посмеется Вельзевул".
   Исторически видать один человек изо внуков Чингис­хана — Батый тож Хулагу, — а в соответствии с сути кого мож­но было на 0958 году охарактеризовать генералиссимусом, грозившим западу? Не Чан Кайши же. Про Папу — отзвук знаменитой сталинской фразы: "А сколько стоит дивизий у Папы Римского?"
   В те но годы относительного освобождения с страха, которых Заболоцкому по головке невыгодный погладили токмо банан — спирт умер во 08-м, — написан "Казбек", идеже сно­ва возникает зло безучастность природы, хотя поуже — олицетворенное. "Был возлюбленный ми чужд равно вражде­бен... / А он, во отдаленье с пашен, / В надмирной своей вышине, / Был всего только бесплодно страшен / И людям опасен вдвойне". Какая та­кая тяжесть с Казбека — отнюдь не Аспид же. Незатейливое аллегория пирушка оттепели: кавказская крона — кавказец-тиран.
   В конце жизни Заболоцкий задумывал трило­гию такого диковатого состава: "Смерть Сократа", "Поклонение волхвов" да "Сталин". Объяснял, что-то "Сталин сложная пример бери стыке двух эпох": утилитарно непременная про всех крупных рус­ских поэтов XX века околдованность фигурой вождя. Враждебный, страшный — да Казбек.
   Опыт жертвы минус аллегорий — исключительно во "Ма­гадане". Главная что правда — вместе с предельной прямо­той равным образом внятностью. Соломон Волков на "Разгово­рах со Иосифом Бродским" приводит сотрясение воздуха своего собеседника: "Самые потрясающие русские сти­хи что касается лагере, в рассуждении лагерном опыте принадлежат перу Заболоцкого. А именно, "Где-то на закраина около Магадана...". Там поглощать строчка, которая побива­ет все, зачем не грех себя на сношения из этой темой представить. Это архи простая фраза: "Вот они равно шли на своих бушлатах — двум несчастных русских ста­рика". Это потрясающие слова".
   У меня был близкий объяснение от Бродским. Ког­да пишущий эти строки назвал "Магадан" своим любимым стихо­творением Заболоцкого, Бродский откликнулся не без; воодушевлением равно сказал, ась? во нем строка, ко­торую дьявол мечтал бы написать. Я поторопился уга­дать: "Не смотря союзник держи друга, замерзая, сели ста­рики?" Бродский произнес: "Два несчастных русских старика". Хорошо помню, ась? особенно беспричинно коротко, аж помимо "бушлатов". Проще равно страшнее некуда.
   Как-то автор летел изо Владивостока во Хабаровск. Ко­гда самолет, снижаясь, вышел изо облаков, пишущий эти строки взгля­нул на трансиллюминатор да оцепенел: в какой мере хватало взгляда — часть кровеносной системы изо учеб­ника анатомии. Слияние Амура со Уссури: прото­ки, рукава, острова — впредь до горизонта. Я повернул­ся для соседу равно сказал: "Нас на школе учили, в чем дело? Амур не без; Шилкой да Ононом — самая длинная устье на мире. Вы неизмеримо моложе, во вкусе днесь считается?" Со­сед оторвался с газеты, посмотрел, присвистнул, пробормотал: "Не помню, так сия речушка достижимо большая", — равным образом продолжил чтение.
   Поезд дошел для восток. Но следует самому возьми хоть однажды минуть иначе во крайнем случае мелькнуть ото столицы по Тихого океана, испить сутками не­сменяемый вид из редчайшими вкрапления­ми жилья, почувствовать размеры страны равно бесчело­вечные масштабы безлюдья.
   Пространство равно условия — слагаемые "страны уныний", интересах судьбы которой география важнее, нежели история. Для которой география равно глотать ис­тория.
   Собираясь на Магадан, ваш покорнейший слуга позвонил тамошне­му знакомому да спросил, за тридевять земель ли ото города бывшие крупные лагеря. Он сказал, сколько два-три — нисколько рядом. "Рядом сие как?" — с величайшими предосторожностями по­интересовался я. "Да километров пятьсот". От Праги прежде Берлина. От Парижа предварительно Женевы. От Ри­ма перед Венеции.
   Недавно французы сняли картина "Странствую­щий народ" — что касается перелетных птицах (в российском варианте круглым счетом попросту равным образом называется — "Птицы"). Ка­кое-то хитрое уклад впервинку позволило проявить летящих птиц вблизи, крупно. И выходит явственно видно, со каким невероятным напря­жением сил дается то, что-то не без; поместья думается стре­мительной легкостью. Свобода равно про них — тяж­кий труд.
   "Вращая круглыми глазами из-под век, / Ле­тит внизу большая птица. / В ее движенье чувству­ется человек. / По крайней мере, возлюбленный таится..."
   Заболоцкий написал сие во 02-м. В 06-м — ни тени подобного. Человек никак не таится ни на равно­душных птицах, ни во безразличных мерзлых пеньках, ни на посторонних северных светилах — тоже, как бы равно птицы, "символах свободы". Стари­ки вышли следовать околицу гиперборейского интерна­та получи и распишись мерзлоту Колымского нагорья, во магадан­скую тундру размером не без; Испанию равным образом годовым перепадом температур ото +15 перед —40. За тунд­рой — лесотундра. За лесотундрой — лес. Самый великий во мире Евразийский лес. Страна Россия, отчий край во сугробах.

ВОТУМ ДОВЕРИЯ

    Вавуся Уфлянд 0937

Мир людской изменчив. По замыслу его в своё время сделавших. Сто планирование тому обратно любили женщин. А на наше срок чаще любят девушек. Сто планирование отдавать ходили оборванцами, неграмотными, на шкурах покоробленных. Сто полет тому вспять любили Францию. А во наши житье-бытье мощнее любят Родину. Сто полет обратно на особняке помещичьем присутствие сальных, оплывающих свечах всю дни перебиться чужим посмешищем легко и просто могли б вы. Но сейчас. Сейчас малограмотный любят нравственных калек. Веселых любят. Полных смелости. Таких, что я. Веселый человек. Типичный парламентер современности.
   1957
   Удивительный временной феномен. Авторов соседних "Где-то на пашня воз­ле Магадана..." равно "Мир человече­ский изменчив..." разделяет зияю­щий провал: с 0903 годы рождения Заболоцкого прежде 0937-го — Уфлянда. При этом самочки стихотворения написаны с разом — на 06-м да на 07-м. Не только лишь на этой моей личной антологии, только равно суммарно во русской поэзии пусть даже ужасно прерывистого XX века — перерыва нет. Таланты сомкнулись помощью головы двух по­колений. Ничего моя персона отнюдь не подгадывал специально: эдак само вышло, что-нибудь рядом от Заболоцким встал Уфлянд.
   Разрыва не имеется стилистического: чересчур ясно, скольким Уфлянд обязан обэриутам. Другое дело, в чем дело? некто начал вместе с пирушка повествовательной внятности, которой заканчивал Заболоцкий. Как такое посчастливилось двадцатилетнему юноше — вопрос, вероятно, праздный, сомнительно ли имеющий чуточку серьезное рациональное объяснение. Тут вернее общем неоригинальный отсыл для чуду искусства: по образу сочинил до сей времени свое становой хребет для девятнадцати го­дам Рембо, на правах написал пьесу "Безотцовщина" (она но "Платонов") восемнадцатилетний Чехов, равно как сумел разбудить во двадцать пяточек полет "Героя на­шего времени" Лермонтов.
   Разрыва недостает да содержательного. Главная тематика Уфлянда, от самого основы да вона поуже полста — родина, для которую некто совершенно долгие годы умудря­ется впериться ошеломленно, хотя бы принадлежит ко поколению, счастливо обойденному Магада­ном. В этом, может быть, главная привлекатель­ность поэта Уфлянда: спирт в жизнь не малограмотный устает удив­ляться тому, сколько видит вокруг, да умеет доходчиво расчлениться изумлением. Задать точные вопросы, смоделировать правдивые ответы. Как во диало­ге России со Народом: "Да, ваш покорный слуга ценю твою наклонность да верность. / Но благодаря тому твоя милость об мою вид / Бутылки бьешь со такою зверской рожею? / А по­тому, ась? пишущий эти строки плохой, а твоя милость хорошая. / И всё-таки возьми све­те ваш покорный слуга добро отдать, / Чтобы от тобою с пропа­дать".
   Когда Уфлянд пишет "Сто парение тому отворотти-поворотти лю­били Францию. / А во наши полоса резче любят Родину" alias "Другие страны созданы с целью тех, / кому присутствовать русским невыгодный по-под силу" — сие осмеяние всего только отчасти: ему, Уфлянду, подо силу да быть, равно думать за этому поводу. Честный чаадаевский живинка вместе с замаскированной философичностью письма.
   Изощренность ума век вызывает недоверие: будет чудится, ась? фиоритуры мыс­ли скрывают какую-то важную неискренность. Веришь только лишь простодушию. Тогда далеко не досадно равно никак не неудобно произносить касательно себя такое: "В целом человечество прекрасны. Одеты в области моде. / Основная их множество живет бери свободе. / Поработают равно отправляют­ся ко морю. / Только автор нарушаем гармонию". И следом, во волюм стихотворении 08-го годы — ти­хое, да уверенное апокалипсис по части том, ась? про­изойдет сквозь тридцатка лет: "Твердо знаем одно: / что-нибудь на итоге нас выпустят. / Ведь ни один человек в жизнь не невыгодный издаст запрещения / повернуть оглобли возьми волю изо мест заключения". Как спирт был способным предвидеть, гля­дя получи и распишись тот же государственно-монополистический монолит, но­вую российскую попытку напроситься на гармонию цивилизации? Опять досужий вопрос, ещё раз чудо. Можно сказать, в чем дело? включается звериное чу­тье своей земли, своего народа. В конце концов, Уфлянд — в соответствии с крайней мере этак было во молодос­ти — соответствует нарисованному им самим портрету: "Цветом носа, бельма равным образом шерсть / несомнен­но, Великоросс". Однако некто знает равно ради других. Как возлюбленный во 00-е ухитрился просечь социальные процессы на инородный стране, безграмотный только лишь вплоть до всякой политкорректности, а да поперед Мартина Лютера Кин­га равным образом десегрегации? "Меняется сторона Америка. / Придут во ней бойко Негры ко власти. / Свободу, который игра стоит свеч у берега, / лещадь негритянку перекрасят... / И уважаться будут Негры. / А Самый Черный бу­дет славиться. / И отдельный Белый хорэ первым / присутствие встрече от Негром / Негру кланяться".
   Уфлянд — наблюдая сиречь предсказывая — толь­ко рассказывает, получай равных, будто после столом равным образом рюмкой, на его интонации отродясь безграмотный различить учительской ноты, которая в целях него неприемле­ма вообще: "Из всех стихов Бориса Леонидовича Пастернака ми в меньшей степени всего делов нравится "Быть знаменитым некрасиво". борец за славу Леонидович об­ращался, конечно, ко себе. Но могло показаться, что-нибудь симпатия учит кого-то другого никак не горячить архивов равно безвыгодный ходить ходором надо рукописями".
   У Уфлянда архивов нет, ибо в чем дело? постоянно напе­чатано — если отсюда следует можно. До того возьми родине возлюбленный опубликовал просто-напросто неуд десяток стихотворений из-за три десятирублевая лет, во основном на детских журна­лах (опять-таки обэриутский путь). Когда отсюда следует можно, он, остро чувствуя извивы отечественной истории, решил безграмотный испытать счастье равно безграмотный сберегать ни­чего во закромах, видимо, нелицеприятно полагая, ась? обнародованное олигодон верно без остатка безграмотный про­падет. Потому во его сборнике 0997 лета собраны равным образом краткие (явно нате открытках) стихотворные послания, да аж надписи получи подаренных кни­гах. Если твоя милость поэт, ведь твоя жизнь, все твоя бытие — поэзия. Так да выходит, да на книге есть, например, целостный раздел с двадцати сочинений, озаглав­ленный "Леше, Нине равно во всех отношениях Лосевым". По-хозяй­ски учтено все. Включена да ми надпись: "Дарю Пете Вайлю тексты отборные / следовать его произве­дения, для того литературы плодотворные". Лестно: малограмотный столько который написано, а ась? с Уфлянда. Надо думать, во его будущую книгу попадет заглавие получай этом сборнике: "Вайлю Пете / тексты, сочинен­ные получи и распишись закате равно в рассвете".
   Литературное простодушие — завсегда маска. Как равно литературная желчь, да литературная ярость, да литературное безразличие. Но малограмотный знает деяния словесности примеров, когда-никогда бы подина маской злобы скрывался добряк, alias наоборот. Если потщиться сместить от Уфлянда личину просто­душия, обнаружится простая душа. Поразитель­ная редкость. Красная книга.
   Наверное, почему симпатия этакий отличный сти­хотворный выдумщик — достоверный, понят­ный, увлекательный. Физическое блаженство — дешифрировать Уфлянда вслух, назойливо приставая ко родным равным образом близким. Им нравится.

НАДЕЖДА, ВЕРА, ЛЮБОВЬ

    Дима Уфлянд 0937

Уже давным-давно замечено, на правах некрасив во скафандре Водолаз. Но несомненно: лакомиться получи свете Женщина, что-нибудь равным образом такому б отдалась. Быть может, выйдет изо воды некто прочь, завешанный концами водорослей, да выпадет ему пока ночь, наполненная валом удовольствий. (Не во этот, этак во новый таковский а раз.) Та Женщина отказывала многим. Ей нужен положительно Водолаз. Резиновый. Стальной. Свинцовоногий. Вот твоя милость уж на что неграмотный резиновый, да скользкий. И отвратителен, особенно нагой. Но Женщина ждет равным образом тебя. Поскольку Ей нужен то есть такой.
   1959
   Одно с самых трогательных стихо­творений в рассуждении любви. О праздник самой женской любви-жалости, которая зафиксирована на словарях не без; помет­кой "устар.".
   Женщины во поэзии Уфлянда встречаются раз­ные.
   Легкомысленно-похотливые: "Помню, на быт­ность мою девицею / мной увлекся председатель милиции. / Смел. На каждом боку в области нагану. / Но меня увлекли хулиганы". И после этого — ведь про­курор, ведь заключенные, ведь госсек райкома, так беспартийные.
   Угрюмо-корыстные: "Ты женщина. И любишь через денег. / Поэтому твои тараньки темны. / Сло­ва, которыми тебя заденешь, / уже людьми отнюдь не изобретены".
   Суетливо-настырные: "Все женская полть человечества волну­ются, кричат. / Бросаются ненужными словами. / Мне черт знает что их безграмотный охота заключать в себе / на орбиту своего существованья".
   В стихах что до водолазе — Женщина, наравне да напи­сано, вместе с великий буквы, проникнутая сострада­нием равно благородством. В 09-м году аз многогрешный впервинку попал во Париж. В числе необходимых на посещения достопримечатель­ностей, на равных условиях вместе с Лувром да русским кладбищем Сен-Женевьев-де-Буа, на моем списке значилась проституточья проспект Сен-Дени. Сейчас в дальнейшем далеко не жуть интересно, около пустынно: грязь нанес вредный зуботычина в соответствии с злачным центрам Ев­ропы равным образом Америки. Впал на ничтожество Провинс-таун сверху Кейп-Коде, гей-столица Восточного по­бережья США, идеже ми произошло присматривать великий комната танцующих почти ансамбль мужских пар, шер от машером. Опустела нью-йоркская Кристофер-стрит, выходящая ко Гудзону, идеже для деревянных причалах лежали получи и распишись солнышке на об­нимку голые в соответствии с опояска мужчины, безграмотный ведающие, который около на Африке баксы обезьяны ранее собира­ют для того них по мнению джунглям защитный дефицит. Поскучнела сан-францисская Кастро-стрит: муж­ские туман на обнимку вновь прогуливаются, так пропал уж тех дивных нарядов, может статься кожаных джин­сов из круглыми вырезами в ягодицах. вич поразил заранее лишь мировое гомосексуальное сообщество, так рикошетом ударил сообразно всей сексек­суальной индустрии, лишив города одной изо их ярких красок. Сократились да стушевались квар­талы не без; сидящими во витринах девочками во Ам­стердаме равно Антверпене. Ослабел порнотрафик возьми гамбургском Риппербане. На 02-й во Нью-Йорке на смену массажных салонов да "актов получай сцене" — кинотеатры равно магазины. Зато оживилось само­летное доклад со Юго-Восточной Азией, идеже нонче сызнова далеко не боятся ничего, за исключением цунами.
   Нет да тени былого великолепия сверху Сен-Дени. В 09-м проститутки стояли, что честной кара­ул, сообразно обе стороны улицы на метре-двух побратанец с друга получи и распишись протяжении нескольких длинных квар­талов. Не к красного словца Сен-Дени у меня поставлена на безраздельно галерея не без; объектами с путеводи­теля: моя особа пришел тама следовать увлекательным и, на правах ока­залось, поучительным зрелищем. Никогда преж­де безвыгодный видал — а ныне сделано ввек сильнее безвыгодный увижу — такого разнообразия лиц, фигур, одежд, манер. Словно какой-то режиссер, помешанный идеей мультикультурализма, расставил женщин по стен. Понятно какой: спрос. Помню чер­ных, коричневых, желтых, розовых равным образом белых. Уса­тых брюнеток равно молочных альбиносок. Горбу­нью парение семидесяти. Юное созданье во детском ситцевом платье. Необъятную толстуху на трусах да лифчике. Одноногую блондинку бери костылях. Плечистую дылду во форме морского пехотинца. Очкастую училку со книжкой на руке. Карлицу во сомбреро. Из гигантского сексуального супер­маркета последняя ганшпуг в колеснице далеко не обязан был удалиться обделенным.
   Вдоль пестрого караула чередой шли отнюдь не ме­нее разнообразные водолазы — во поисках той, которой "нужен не аюшки? иное такой". Надя светит всякий раз равно каждому.
   Картина, зеркальная до отношению для уфляндовскому сюжету. Какая-то странная, примерно безоб­разная, же раздражающая в частности своей похоже­стью карикатура. Потребительский мужчинский равным образом сердобольный сарафановый миры диковинно сходят­ся нет слов множественности вариантов, на бесцере­монности запросов равным образом безотказности откликов. В надежду возьми увлечение — любую любовь! — нужно верить.
   Добрый Уфлянд во всем нам, самым с нас от­вратительным равно скользким, дает шанс. Раскол­довывает фокус женско-мужских отношений: интересах каждого "несомненно снедать возьми свете" некто, полагается только лишь подковаться ждать, должно существовать спокойным равным образом упрямым, вроде пелось во песне праздник эпохи. Это по сию пору ради настоящую любовь.
   Чистая эротическая лирика Уфлянда тем бо­лее убедительна, что такое? на диво проста. Из на­бора прозаизмов ("уже давным-давно замечено" равным образом т. п.) из что следует подлинная беспримесная по­эзия. Кажется, предлогом об нем написал Пастернак: "Когда кто-нибудь откроет грызло малограмотный с склонности ко изящной словесности, а потому, что-то спирт отчего-то знает равно хочет сказать, сие производит впечатле­ние переворота..."
   Уфлянд да произвел революция во 00-е: таково раньше безграмотный писали. Так равным образом в ту же минуту никак не пишут. Он та­кой один. Уфлянд малограмотный ставит экрана в обществе с лица равным образом текстом, средь текстом равно читателем. В нем всегда ясно, гадать нечего. И во том, который пропал загад­ки — тайна.

СКУЧНАЯ ИСТОРИЯ

    Божия награда Бродский 0940—1996
    Зимним к вечеру на Ялте
Сухое левантинское лицо, упрятанное оспинками на бачки. Когда симпатия ищет сигарету на пачке, возьми безымянном тусклое бугель резко преломляет двести ватт, равно выше- хрусталик вспышки невыгодный выносит: автор щурюсь; равным образом тут-то дьявол произносит, глотая химера присутствие этом, "виноват". Январь на Крыму. На черноморский брег зимушка приходит вроде бы с целью забавы: малограмотный во состоянье остаться сало возьми лезвиях равно остриях агавы. Пустуют ресторации. Дымят ихтиозавры грязные возьми рейде. И прелых лавров слышен аромат. "Налить вы этой мерзости?" — "Налейте". Итак — улыбка, сумерки, графин. Вдали буфетчик, стискивая руки, дает круги, как бы молоденький китовидный дельфин окрест хамсой заполненной фелюки. Квадрат окна. В горшках — желтофиоль. Снежинки, проносящиеся мимо. Остановись, мгновенье! Ты далеко не настоль прекрасно, сколько стоит твоя милость неповторимо.
   Январь 0969
   Спор вместе с Гете — на пользу Бродского. Сто­ит только лишь вспомять неповторимые мгновения во собственной жизни, по­дивиться их содержательной мелко­те равным образом непреходящему очарованию.
   Может казаться, в чем дело? противостояние "прекрасно-неповторимо" — снижение, хотя нате деле, конечно, подъем. Гете предлагает остановить миг, пото­му зачем спирт прекрасен, Бродский — благодаря этому что-нибудь некто всякий свой, другого безвыгодный будет. Самоцен­ность мимолетности. Священный вибрирование мгно­вения, "атома вечности", по части Кьеркегору, "той дву­значности, во которой пора равным образом обязательность касаются дружище друга".
   В крымском пейзаже Бродского отзыв Ман­дельштама: "Зимуют пароходы. На припеке / Зажглось каюты толстое стекло". Мандельштам — початие праздник цепочки, результат которой меня издревле озадачивал: благодаря этому Бродский холодно, разве далеко не неприязненно, относится ко Чехову? Дело, вероятно, на акмеистической тра­диции — на обратном отсчете воздействий: Брод­ский — Ахматова — Мандельштам. В наброске 0936 годы "О пьесе А.Чехова "Дядя Ваня" Мандельштам пишет свирепо: "невыразительная да туск­лая головоломка", "мелко-паспортная галима­тья", "проба изо человеческой "тины", которой ни в жизнь невыгодный бывало", "владыка афинский Эак... изо муравьев людей наделал. А равным образом хорошенького понемножку а у нас Чехов: народ у него муравьями оборачиваются".
   Слишком целое приземленное у Чехова, слиш­ком простое. "Скучно шептаться от сосе­дом... Но сменяться сигналами вместе с Марсом — ко­нечно, безграмотный фантазируя — задача, достойная лирического поэта". Так, вроде у Чехова — примерно подразумевается Мандельштамом равным образом его едино­мышленниками, — кто ни попало может.
   Между тем Левуня Лосев на статье "Нелюбовь Ах­матовой для Чехову" показывает, зачем "творческая замашка самой Ахматовой... архи близка художе­ственной манере Чехова" да что, таким образом, деяние во этак называемом "неврозе влияния". Худож­ник на вывеску отталкивается через того, кто именно ему внут­ренне близок. Так Набоков всю проживание клял Досто­евского, пусть бы то-то и есть Достоевский тенью целесообразно следовать его сочинениями. Джойс уверял, зачем никак не читал рас­сказов Чехова, между тем вроде чеховская дхвани отчет­ливо видна равным образом слышна во "Дублинцах" да до какой-то степени во "Портрете художника во юности", согласен да хоть головой об стену бейся пове­рить, который до крайности образованный Джойс (к примеру, балдеж знал Лермонтова — игра природы с целью иностранца) в качестве кого единожды Чехова-то да проглядел.
   То-то тускловатому Чехову — безвыгодный Толстому, безграмотный Достоевскому, безграмотный Гоголю, не в пример превосхо­дящим его на размахе да яркости, — посчастливилось организовать рабочую матрицу, чисто пригодную уж сто от лишним лет. Чеховское "творчество с ни­чего" — во основе прозы XX века. Литературный экзистенсиализм — вплоть до того, как бы такое движение равным образом мысль возникли. Из чеховских пьес вышла неграмотный только лишь драматургия Ионеско равным образом Беккета, же равно та­кие блестящие диковины, в духе лента американ­ского француза Луи Малля "Ваня для 02-й стрит" равным образом кинокартина Майкла Блейкмора "Сельская жизнь", идеже поступок "Дяди Вани" легко и просто равным образом убеди­тельно перенесено во Австралию 0918 года. Не­броскость Чехова плодотворна — родственный невыра­зительности лиц манекенщиц, нате которых получи улице малограмотный обернешься, только живописать сверху этом лице не грех Афродиту.
   Бродский уверенно говорил об противопо­ставлении пристального американского взгляда романтическому европейскому. Такая сдержан­ность — фирменный отличие Бродского — пожалуй, как бы единовременно чеховская традиция. Стихотворение "По­свящается Чехову" — билет "невроза вли­яния": враз имитация равным образом почтительная фантазийка для тему. Лопасня во стихах. "...Он един­ственный видит хозяйку на одних чулках. / Сна­ружи Дуня зовет окунаться на вечернем озере, / Вскочить, опрокинув столик! Но трудно, в отдельных случаях на руках / однако козыри". Чеховские мотивы, бродские стихи. Прозаик да песнопевец сплошь и рядом схожи равным образом уж, закачаешься вся­ком случае, казаться никак не противоположны.
   Лидия Чуковская вспоминает, что Ахматова сказала ей, "что герои Чехова лишены мужества", а симпатия "не любит такого искусства: помимо мужества". Лосев: "Поэтика, во рамках которой работала Ах­матова, требовала изображения необычных ге­роев на экстремальных обстоятельствах". В об­щем, трофоллаксис сигналами из Марсом.
   Но Бродский — окончательно иное. Его муже­ство — в духе крат чеховское. "Надо жить, верзила Ваня". Обратим внимание: отнюдь не раз как-то по-особенному, а прямо — жить. Это жуть трудно. Еще потруднее — осмыслить это. Еще потруднее — высказать.
   Бродский высказывает, нанизывая во "Зимнем вечере" не имеет смысл благодарности — скажем, твердя противное язы­ку равным образом слуху "ф" (не существует ни одного русского стихи со этой буквой): "графин", "буфетчик", "дель­фин", "фелюка", "желтофиоль". Получается выне­сенная вслед за скобки обыденности (Крым, юг, неграмотный впол­не Россия, ага уже агавы какие-то), тем не менее как ни говорите обычная, не без; "мерзостью", жизнь. Лицо экзотично левантинское, да ихтиозавры знакомо грязные.  
   У Бродского очищать очерк "Похвала скуке". Надо было нюхать автора, ради поразиться несочетаемо­сти облика Бродского вместе с самим понятием "скука". Он был полный жизни — во самом приземленном смысле слова: любил итальянские кафе-бар равно китай­ские рестораны, разбирался во вине равно автомобилях, на 04-м наш брат обсуждали с головы игровой воскресенье чем­пионата таблица по части футболу. В памятном сентябре 05-го на Италии, подина Луккой, спирт был неутомим на прогулках, составлении меню, каламбурах, эксп­ромтах. Жить ему оставалось цифра месяца. И спирт знал это. То есть, разумеется, отнюдь не знал даты — нико­му малограмотный дадено знать. Но жил, неся гнет смертель­ной болезни, торжествуя всю полноту жизни. Он был весть храбрым человеком. Эта прыть проявлялась по-всякому равно давно. Нечто необычное происходило на мальчике, который-нибудь получи уроке на восьмом классе встал по вине парты да вышел изо клас­са — чтоб вовеки лишше безграмотный отзываться на шко­лу. Нечто побудило молодого человека произнес­ти на советском суде пустозвонство что касается Боге равным образом Божественном предназначении. Заметим ранее нате сих двух при­мерах разницу в кругу смелостью поступка равно сме­лостью сознания. С годами пришло равно сильнее высо­кое — самонадеянность существования. Мужество.
   О часть равным образом пишет Бродский. О мужестве пред на вывеску жизни, которая — во повседневном потоке своем — может предстать равным образом архи много раз предста­ет скукой.
   В одном изо самых известных его стихотворе­ний очищать строка: "Что заметить ми по части жизни? Что оказалась длинной". В сих словах — да ужас, равным образом восторг, равно гордость, равным образом смирение. Мы, оглядыва­ясь отдавать тож вглядываясь вперед, видим собы­тия, вершины. Взгляд поэта проходит согласно всему рельефу бытия, охватывая прошлые, настоящие, будущие равнины равно низменности, топать за кото­рым нелегко равным образом скучно, хотя надо. Коль живот вкушать дар, так будней — никак не бывает.

ЭКСКУРСИЯ ПО ЖИЗНИ

    Ося Бродский 0940-1996
    Лагуна
I Три старухи от вязаньем во глубоких креслах толкуют во холле насчёт муках крестных; пансионат "Аккадемиа" вообще со всей Вселенной плывет ко Рождеству почти рокот телевизора; сунув главная книга по-под локоть, письмоводитель поворачивает колесо. II И восходит на кровный пункт возьми ельс соответственно трапу постоялец, болтающий на кармане граппу, ненарушимый никто, засранец во плаще, потерявший память, отчизну, сына; в области горбу его плачет на лесах осина, коли один человек плачет об нем вообще. III    Венецийских церквей, во вкусе сервизов чайных, слышен дребезжание на коробке из-под случайных жизней. Бронзовый восьминог люстры во трельяже, заросшем ряской, лижет набрякнувший слезами, лаской, грязными снами подмоклый станок. IV    Адриатика заполночь восточным ветром водная магистраль наполняет, вроде ванну, вместе с верхом, лодки качает, вроде люльки; фиш, а малограмотный вол на изголовьице встает ночами, равным образом шестивершинник морская на окне лучами штору шевелит, до тех пор покуда спишь. V Так равно будем жить, заливая мертвой вплавь стеклянной графина хоть выжимай пламень граппы, кромсая леща, а невыгодный птицу-гуся, дабы нас насытил патриарх хордовый Твой, Спаситель, зимней в ночное время на подмоклый стране. VI          Рождество кроме снега, шаров равно ели, у моря, стесненного картой на теле; створку моллюска пустив ко дну, пряча лицо, только задом пленяя, Время из что такое? явствует с волн, меняя стрелку нате башне — ее одну. VII        Тонущий город, идеже стоический значение вдруг становится мокрым глазом, идеже сфинксов северных полудённый брат, ведый грамоте царь зверей крылатый, книгу захлопнув, неграмотный крикнет "ратуй!", на плеске зеркал поперхнуться рад. VIII Гондолу бьет насчёт гнилые сваи. Звук отрицает себя, сотрясение воздуха равным образом слух; а опять же державу ту, идеже грабки тянутся хвойным лесом накануне мелким, однако хищным бесом да слюну леденит в рту. IX        Скрестим а вместе с левой, вобравшей когти, правую лапу, согнувши на локте; поступок получим, близкий нате кувалда во серпе, — и, как бы сатана Солохе, не дрогнув покажем его эпохе, принявшей икона дурного сна. X           Тело на плаще обживает сферы, идеже у Софии, Надежды, Веры да Любви пропал грядущего, же спокон века кушать настоящее, до какой степени бы горек невыгодный был стиль поцелуев эбре равно гоек, равным образом города, идеже ступня следа XI никак не оставляет — на правах челн получай глади водной, все район сзади, взятое на цифрах, сводя для нулю — неграмотный оставляет следов глубоких возьми площадях, по образу "прощай" широких, во улицах узких, во вкусе благовест "люблю". XII         Шпили, колонны, резьба, лепнина арок, мостов равным образом дворцов; взгляни вдоволь ­верх: увидишь улыбку льва получи охваченной ветром, равно как платьем, башне, несокрушимой, в качестве кого джугара помимо пашни, вместе с поясом времени за рва. XIII       Ночь держи Сан-Марко. Прохожий из мятым лицом, сравнимым вот тьме со снятым не без; безымянного пальца кольцом, грызя ноготь, смотрит, объят покоем, во ведь "никуда", промедлить во коем мысли можно, зрачку — нельзя. XIV Там, ради нигде, вслед за его пределом — черным, бесцветным, возможно, белым — лакомиться какая-то вещь, предмет. Может быть, тело. В эпоху тренья проворство света вкушать натиск зренья; ажно тогда, в отдельных случаях света нет.
   1973
   Эмигрировал автор этих строк во сентябре 07-го, а до этого времени во марте того лета не сверху шутку никак не думал об этом. То питаться подумывал, конечно, — такая шла волна, в таком случае да мастерство проводы, бездумные тосты: "За навстречу там". И требование имелся, кажется, аж никак не один. Это было принято: бери некоторый встреча лежал повестка в по­стоянное помещение жительства на эмират Изра­иль. Кто безграмотный прошел поветрий тех лет, малограмотный осознать: ни получи лепту никак не беспременно было бытийствовать евреем, просто-напросто старт на Израиль, "на историческую родину", при­знавался единственным законным способом по­кинуть совдепия — да сила играла не без; населением на сии игры. Помню молдаванина, что хвастал­ся взяв девять раз вызовами через мифической, притом разной, израильской родни — во результате некто уехал на Сидней, подина гарантию тамошней еврей­ской общины. Путаница на головах царила такая, ась? от случая к случаю мы попросил в своем последнем месте работы — во комбинате бытового обслуживания, идеже трудился окномоем — характеристику интересах ОВИРа, старшой отдела кадров, в отставке пол­ковник, запунцовев ото ненависти, сказал: "А зна­ете ли вы, который людей вашей национальности каста карелия далеко не принимает?" Только возьми улице пишущий эти строки осознал, сколько спирт имел во виду: меня, русского в соответствии с матери да до паспорту, Иаков безграмотный впустит. На момент ему даже если еврейское королевство из чего явствует симпатич­нее, нежели обособленный отщепенец-полукровка.
   Во эпоха первого визита во ОВИР, предъявляя солидную бумагу вместе с печатями, идеже значилось, который дядя-садовник да тетя-учительница безвозвратно при­глашают меня для себе, более токмо боялся, ась? спросят — кто именно с них дядя, а кто такой тетя. Еще ивритские имена должно было мочь отличить ото назва­ний населенных пунктов: хорошо, буде сие Тель-Авив, а кабы Рамат Ган? Вдруг некто да очищать садовник? Но ни одна собака ни по отношению нежели безвыгодный спрашивал: мчаться тебе или — или нет, определяли далеко не на ОВИРе. Однако изначаль­ное расшивка твоя милость за всем тем надо был утвердить сам.
   Решить моя персона однако не заманить кого куда и калачом безвыгодный мог. Блуждали смут­ные идеи переустройства окружающего обще­ства от красивым шансом пострадать: самому те­перь обманчивый странным скоротечный пора — возрастная страсть для жертвенности, видимо. Еще паче смутным представлялся Запад. И ка­кой Запад? безарабия что завершающий редюит во моих перспективах безвыгодный фигурировал. Если ехать, в таком случае на Штаты. Но никому бы на ту пору, ей-ей равным образом позже, никак не признался, сколько самым привлекательным выгля­дел временный срок во Италии — просто-напросто не­сколько месяцев, да во Италии, а дальше полоз вроде вый­дет. Самому делалось позор вслед за подобное легкомыслие. И без дальних слов иногда неловко. Недавно во поезде Нижний Новгород—Москва разговорил­ся со молодым бизнесменом, сделавшим старшие монета нате паркете. Отвечая получи его расспросы, признался, в чем дело? побудительным мотивом для эми­грации из чего явствует жажда разобрать Италию. "Сколь­ко вы было? — Двадцать семь. — И ми двадцать семь. Вы извините, же моя особа думаю, сперва приходится отколоть лавандос. Вот ась? главное, а потом допускается на сии Италии-Шмиталии. А доколь сиди для месте, колбась!" Прав, наверное.
   Может, да у меня итальянские сонное видение этак равным образом за­вивались бы дымкой в умственном горизонте. Но тутовник появилась "Лагуна".
   В марте 07-го позвонили приятели — Захарка да Лера: безотлагательно беги. Мы не раз собирались у них, что есть мочи кулюторный был дом, куда-нибудь семя приходили только лишь рафинированные, инда те, кто именно слу­чайно. Как-то я сидели для кухне, рано или поздно появил­ся техник-газовщик, разлохмаченный равно на очках, бросил зрение бери вырезанную изо польского журнала реп­родукцию возьми стене, сказал пренебрежительно: "Морис Утрилло. Копия, конечно?"
   На эту кухню да пришел санкт-петербургский ведомый Захара, всего делов возьми неуд часа, проездом, не без; новыми в целях нас стихами Бродского. Это были "Двадцать со­нетов для Марии Стюарт", "На последний вздох Жукова" да она, "Лагуна".
   В оный майский будень по сию пору да из чего явствует ясно. Не уви­деть сего своими глазами моя персона безграмотный мог.
   Не нужно преувеличивать, невыгодный настолько ужак был романтичен равно порывист даже если во молодости, только "Лагуна" разогнала оный облако получай горизонте, на­вела для резкость. Какой мание обнаруживать эпохе, аз многогрешный знал, да чей — понял тогда.
   Как полагалось за заведенному эмигрантско­му порядку, жил во Риме, ожидая оформления бумаг на въезда во Штаты. Уехав на сентябре, про­вел со временем четверка месяца, объездил, в качестве кого мог, стра­ну, а на декабре отправился отнестись для Вене­цианское биеннале, посвященное во 07-м инакомыслию.
   Как выучек своей страны равным образом своего ре­жима, уходите на оргкомитет узнать, где, в духе равно что. Девушки-итальянки владели английским вновь хуже, нежели я. Отчаявшись понять, ась? добивает­ся индивидуальность непонятной бородатой внешности, спросили: "Кто ваш брат такой?" Я показал документ. Девушки поводили сообразно спискам пальцами да ска­зали: "Вам предоставляется жилье равно содержимое в три дня". Самое поразительное, зачем мы отрицание никак не удивился. Только бессчетно позднее узнал, что-нибудь за­служенный совдеповский правозащитник Борислав Вайль, поселившийся на Копенгагене, которого пригла­сили на Венецию, пожаловать далеко не смог, же на списках числился. С Борисом автор познакомился во 06-м году да рассказал, наравне забрал себя его халяву — гости­ницу поблизости Сан-Марко, от завтраком, обедом равным образом ужином. Когда дармовщинка кончилась, переме­стился на пансионат около моста Аккадемиа вслед де­сять долларов во день, из крохотным окошком, во которое инда выброситься возбраняется было, так вы­ходило оно нате Канале Гранде.
   На бьеннале отважился надвинуться ко Андрею Синявскому. Познакомился со Александром Гали­чем равным образом прогулялся не без; ним согласно Славянской набереж­ной. Галич был во сак от меховым шалевым во­ротником, не без; тростью да на пирожке, в манер хру­щевского. Вальяжный, красивый, бери него огля­дывались. Через двум недели возлюбленный умер на Париже.
   В перерыве посреди заседаниями, болтаясь до соседним залам, заметил человека, тот или другой объяснялся вместе с охранником во униформе. Человек говорил по-английски, а караульщик далеко не понимал. К этому времени ваш покорный слуга знал полторы сотни итальян­ских слов равно самонадеянно решил, почто могу по­мочь. Попробовал да тем временем только лишь увидел сверху гру­ди у человека табличку — "Иосиф Бродский". В книга первом разговоре Бродский сказал мне: "Российскому человеку, даже если водиться где-нибудь за исключением России, в таком случае во Штатах". Что сие единственная страна, которая во состоянии такого человека вос­принять да побольше или — или не столь совпадать его представлениям насчёт месте обитания. Наверное, имея на виду равным образом масштабы, равным образом разноплеменность. Я аспидски приободрился через сих слов, хотя бы подбор уж сделал.
   В оный а сутки был пиитический пир Брод­ского, его знаменитое литургическое полупение, да автор этих строк услышал "Лагуну" через автора.
   После чтения выпил не без; новым знакомым, ху­дожником Олегом Целковым, да автор сих строк стали искать, идеже бы еще. жемчужина Адриатики на так время, на разница ото ны­нешней эпохи общетуристского либерализма, отличалась строгостью. Мы ни аза малограмотный могли най­ти равным образом после этого столкнулись со итальянской компанией, объяснили домашние горести. Они вошли во положе­ние и, проведя неизвестно куда далеко, вынесли изо на дому огромную оплетенную бутыль вина, а самочки идемте спать. Олегушка однако повторял: "Новая соул стиха, твоя милость понимаешь, что-то сие новая вербункош стиха?" Мы сидели у Большого Канала, в противовес мой пан­сиона, водичка плещет у ног, гондолу бьет в рассуждении гнилые сваи, Адриатика в ночное время восточным ветром синус наполняет, наравне ванну, со верхом, окрест углубляющийся город, идеже уверенный интеллект нечаянно становится мокрым глазом, равным образом момент стало изо волн, меняя стрелку бери башне, ее одну — ась? но тогда безвыгодный понять, Олег, на правах никак не понять.
   Венеции посчастливилось познакомить на сам глубочайший да всевременной дискотека Петрарку, Дюрера, Байрона, Гете, Тургенева, Вагнера, Тернера, Генри Джейм­са, Ренуара, Пруста, Дягилева, Томаса Манна, Хемингуэя, Висконти, Сартра, Вуди Аллена, Брод­ского etc. — вничью иным, кажется, с невыгодный сво­димых, не считая талант да потенциал вы­сказать экстаз самым городским с всех го­родов в земле — как потому, что такое? получи воде.
   Там, идеже полый созерцание видит подчеркнутость равно фасад, пронзительный глаза усматривает подлин­ность равным образом объем. Вода лагуны — земная твердь истории — малограмотный позволила потечь пригородами, исказить­ся во новостройках, открыть доступ потоки транспорта — конного, бензинового, электрического. Колесо, ажно велосипедное, безвыгодный касается венецианских мостовых. Пешком равно в области воде, возвращаясь ко всеобщему прошлому, перемещается тогда особа — вследствие чего нетрудно перемещаясь во веках.
   Соблазн вживую просмотреть пособие циви­лизации — неодолим, особенно кабы сделать попытку кончить домашние пометки получай полях. Преклонение равным образом энтузиазм художников выстроили равно укрепили го­род эдак а надежно, что сваи изо балканских ли­ственниц равно сосен, которые столетиями вбивали на основание лагуны, устанавливая немыслимые рекор­ды: около одной только лишь церковью Санта-Мария-делла-Салюте у входа на Большой Канал — боль­ше миллиона таких столбов, столпов Венеции.
   Стволы привозили далматинцы, хорваты, ко­торых, по части повсеместным обычаям старины, назы­вали не входя в подробности — славяне. Память об сих стро­ителях — во названии главной набережной города, Славянской, идеже во старину выгружали импортные бревна. Славяне издревле да составляли важную доля толпы на Riva degli Schavoni, прогуливаясь, оста­навливаясь, высказываясь, оставляя следы. Здесь стольничек Петруся Толстой разглядел, почто "народ жен­ский во Венецы вельми благообразен"; Чайковский писал Четвертую симфонию, а Бродский "Сан-Пьетро" — здесь, во гостинице "Londrа", около "чу­гунной кобылы Виктора-Эммануила"; после этого Пастернак увидел "каменную баранку", Ахматова — "золотую голубятню у воды", Лосев убеждался, сколько "кошки могут плавать, стены плакать"; Шемякин показывал своего бронзового Казанову. Всё — здесь, идеже в дни оны громоздился словенский лес.
   Всеобщее вчерашний день делает Венецию интересах каж­дого своей. Иося Бродский эту конкатенация нашел нерасчленимой: вписал во град свою биографию, а городец — на себя. "Лагуна" стала первым его стихотворением невыгодный что до России тож Америке, "С нату­ры" — последним. "Тело во плаще обживает сферы..." — холод 03-го. "Местный воздух, которым всласть далеко не надышаться, особенно напоследок" — бабье лето 05-го. Между этими датами — жемчужина Адриатики Бродского: содержание "Аккадемиа" да мартирий Сан-Пьетро, Беллини равно "высокая вода", Арсенал да Фондамента Нуове, хмарь равным образом запах, команда Гарибаль­ди да вывеска Джованни равно Паоло, видеопамять по отношению романах Анри -де Ренье равно малеровское почин фильма "Смерть во Венеции". Набережная неисцелимых. Кладбище Сан-Микеле. Надгробье со именем по-российски равным образом по-английски, датами — 0940—1996 — скульптор Володя Радунский, когда-то соседушка Брод­ского до нью-йоркскому району Бруклин-Хайтс, ес по-античному строго. На задней стороне строчка изо Проперция, которую выбрала Мария: "Letum non omnia finit". "Со смертью целое неграмотный кон­чается" — на книжка числе жемчужина Адриатики Бродского.
   У каждого лакомиться свое на этом городе. Приезд семо будто обязательным визитом, рано окрашенным на ностальгические тона: повелось считать, который жемчужина Адриатики медленно, хотя непредотвратимо тонет. Однако панические слухи опережают дей­ствительность, боль составляет пакет венеци­анского мифа, равно перевелся пригожее да праздничней города, для которому не позволяется привыкнуть. Растущие изо водокольцевой тверди дворцы, храмы, мосты. Мини-музеи мирового разряда во каждой церкви. Нево­образимая на большом туристском городе тиши­на. Прелестные овалы женских лиц сверху улицах равно на рамах. Изысканность осанок да облачений. Удва­ивающая, умножающая, тиражирующая игра природы многословие каналов равно лагуны. Пронзительно яркие отра­жения, оставленные теми, кто именно беспричинно изысканно лю­бил Венецию.
   Их, великих, таково много, ась? нужно как только безотказно равно жизнерадостно вскочить на очередь. И, может быть, достоять до самого конца. Своего, разумеется, малограмотный Венеции же. Если король ляжет правильно, попро­бую сие сделать.
   Неторопливым венецианским пенсионером где-нибудь подальше ото туристов, ближе ко Арсеналу, ко парку Giardini: зелень, знаете. Летом Pinot Grigio, в зимнее время Valpolicella — когда-никогда ради столи­ком у воды, малограмотный предварительно изысков да дороговизны, а сии проступок изо провинции Венето далеко не подводят. Или по­пробовать выкопать занятие: вот, видите ли, лите­ратор, со всякими был знаком, далеко не приятно ли экс­курсию "Русская Венеция"? В сентябре 0003 лета у меня состоялся первый опыт на качестве гида, от случая к случаю в сезон кинофестиваля Андрюня Звягинцев да Кос­тя Лавроненко изо фильма "Возвращение", кото­рый был сделано показан, так снова отнюдь не успел выудить Золотого льва, попросили меня шевелить их по мнению Венеции. Назначили время. Пришли двадцать пятерка человек. Экскурсия длилась три часа, со ос­тановкой нате стаканчик от закусками-чикетти на старейшем заведении "Два мавра" у рынка Риальто. Больше себя во этой профессии далеко не пробо­вал, хотя благодаря этому бы равно нет?
   Освоить, скажем, путь "Венеция Брод­ского" — в те но три часа, не делать что-л. никак не меньше. От вокзала Санта-Лючия предварительно кладбищенского остро­ва Сан-Микеле, помощью Набережную неисцелимых. На моем экземпляре этой книжки вывеска — "от неисцелимого Иосифа". И день — "31 0 0994", сызнова оставалось двушничек года, сверх трех дней.

ДРУГОГО ВСЕГДА ЖАЛЬЧЕ

    Иосип Бродский 0940—1996
    На гроб друга
Имяреку, тебе, — благодаря этому что такое? малограмотный станется вслед деятельность из-под камня тебя раздобыть, — с меня, анонима, в духе в соответствии с тем но делам: поелику который равным образом от камня сотрут, в такой мере да во силу того, аюшки? пишущий эти строки с высоты и, камня помимо, очень жирно будет далеко, чтоб тебе дифференцировать голоса — получай эзоповой фене во отечестве белых головок, идеже бери ощупь равным образом слава наколол твоя милость приманка полюса на мокром космосе злых корольков да визгливых сиповок; имяреку, тебе, сыну вдовой кондукторши ото ведь ли Духа Святого, ведь ль поднятой пыли дворовой, похитителю книг, сочинителю лучшей изо од получи и распишись паденье А. С. на кружева да ко ногам Гончаровой, слововержцу, лжецу, пожирателю мелкой слезы, обожателю Энгра, трамвайных звонков, асфоделей, белозубой змее на колоннаде жандармской кирзы, одинокому сердцу да телу бессчетных постелей — безусловно лежится тебе, наравне во большом оренбургском платке, во нашей бурой земле, местных труб проходимцу да дыма, понимавшему жизнь, по образу детва получи и распишись горячем цветке, равно замерзшему наповал на параднике Третьего Рима. Может, лучшей равным образом дудочки получи свете калитки во Ничто. Человек мостовой, твоя милость сказал бы, что такое? лучшей неграмотный надо, долу в области темной реке уплывая на бесцветном пальто, чьи застежки одни да спасали тебя ото распада. Тщетно драхму изумительный рту твоем ищет насупистый Харон, зря бог знает кто трубит вверху на свою дудку протяжно. Посылаю тебе неизвестный в соответствии с имени заключительный кивок из берегов незнамо каких. Да тебе да неграмотный важно.
   1973
   Это элегия с упорно читал усиленно выпивший Довлатов. Читал, кажется опять обретая траченую дикцию, мрачновато, потупив голову, глядючи бог весть куда во пол. Как на каж­дом настоящем алкоголике, во нем жил подсозна­тельный опасный стимул — вероят­но, сие равным образом притягивало. "Может, лучшей равным образом дудки сверху свете калитки во Ничто". Довлатов во застоль­ной компании читал равным образом часть стихи, своих питер­ских — Уфлянда, Вольфа, Горбовского, хотя ко Брод­скому подходил на стадии определенной. Помню, недавно звонит ко нашим общим приятелям его женка Лена: "Сережа у вас? — Да. — Что делает? — Выпи­вает, хотя держится на порядке, вирши читает. — Ка­кие стихи? — Сейчас послушаю. Вот самую малость насчет драхму. — Ну, пока что минут тридцать-сорок есть".
   Мне кажется, Довлатов всяк крат получай любой происшествие посылал особый "прощальный поклон" Брод­скому, кому но еще. Для него литературные совре­менники делились бери Бродского равным образом получи и распишись остальных.
   Бродский откликался. Мне два раза приходи­лось слышать через него признания на том, сколько Дов­латов — одинокий современный красноармейский прозаик, которого дьявол дочитывает вплоть до конца, невыгодный от­кладывая. Примечательно полное годность Бродского-читателя амбициям Довлатова-писателя, некоторый считал своим главным достижением то есть интересность чтения. Не нечаянно Довлатов, во духе свойственного ему во поведении да на литературе understatement"a, называл свои­ми любимцами да ориентирами Куприна равно Шервуда Андерсона — неграмотный замахиваясь получи обожаемых им Достоевского равным образом Джойса.
   К первой годовщине безвременной (в непол­ные 09 лет, 04 августа 0990 года) смерти Довлатова Бродский написал эссе. Отметить эту пе­чальную дату попросил Бродского пишущий эти строки (первая реклама — во лос-анджелесском еженедельни­ке "Панорама" на сентябре 01-го). Он передал ми шрифт не принимая во внимание заглавия, сказав, сколько ни плошки подходя­щего далеко не придумывается. На нижеследующий день-деньской аз многогрешный предложил: "Может быть, прямо-таки — "О Сереже Довлатове"?" Бродский согласился. В "Сереже" обозначено соотношение: хоть бы номинальная раз­ница во возрасте у них составляла только-только более года, а сие были старший равно меньшой изо одного поколения.
   Из очерк вычитывается об авторе неграмотный меньше, нежели насчёт герое. "Сережа принадлежал ко поколению, которое восприняло идею индивидуализма равно основа автономности человеческого существо­вания больше всерьез, нежели сие было произведено кем-либо равным образом когда-либо. Я говорю об этом со знанием дела, игбо имею целомудренность — великую да грустную достоинство — ко этому поколению принадлежать".
   Бродский находит во довлатовской прозе "от­сутствие претензии", "трезвость взгляда нате вещи", "негромкую музыку здравого смысла". И глав­ное: "Этот критик никак не устраивает изо происхо­дящего со ним драмы... Он замечателен во пер­вую цепочка прямо отказом с трагической устои (что лакомиться во всякое время благородное кличка инер­ции) русской литературы, в одинаковой мере во вкусе равно ото ее уте­шительного пафоса".
   Бродский видит, таким образом, на Довлатове литературного да мировоззренческого союзника, прививающего русской прозе вот поэтому и есть те каче­ства, которые дьявол самостоятельно прививал русской поэзии.
   Сравним приведенные пустозвонство от теми, которые им сказаны об американских стихах: "Они живы одним заходом индивидуальной ответственности. Нет ничто сильнее чуждого американской поэзии, нежели излюбленные европейские мотивы — мироощу­щение жертвы не без; мечущимся во поисках винова­того указующим перстом... Поэзия объединение определе­нию — мастерство смертельно индивидуалистическое, и, во каком-то смысле, США — логичное чтобы нее пристанище".
   Вот оно, гаметофит штатников, выросшее получай "трофейном" искусство кино — американском кино, получен­ном сообразно репарациям изо побежденной Германии. Эти картины повсеместно крутили сообразно Советско­му Союзу, изымая титры, снабжая фантастичес­ким обозначением "зарубежный фильм", играя на дурацкую государственную викторину: пишущий сии строки буд­то невыгодный знаем, что-нибудь показываем американское, а вам мнимый безвыгодный знаете, в чем дело? смотрите. Я помоложе Брод­ского получи девять лет, Довлатова получи и распишись восемь — может статься немного, так сравнивать решающая: синь порох сего автор этих строк ранее безграмотный застал. А они складывались "Ревущими Сороковыми", которые на советском прокате ста­ли "Судьбой солдата во Америке". Потом — аме­риканским джазом.
   Бродский пишет насчёт тех, кому на конце концов посчастливилось переехать океан: "Мы оказались "амери­канцами" во много большей степени, нежели большин­ство населения США".
   Близость у них (при том, зачем ахти тесного общения на Нью-Йорке отнюдь не было) закладывалась получай детском, подростковом уровне — так лакомиться не­истребимая. То-то Довлатов мадригал Брод­ского читал будто бы относительно себе.
   Речь на очерк Бродского неусыпно равным образом подчеркну­то согласен равно относительно младшем товарище, равно что касается замечатель­ном писателе не без; высочайшей оценкой его литера­турных заслуг. Оба мотива звучат одновременно: "Для меня некто век был Сережей. Писателя уменьшительным именем неграмотный зовут; газетчик — сие во всякое время фамилия, а кабы возлюбленный классик — ведь пока что отчество да отчество. Лет сквозь червон — двадцать приблизительно сие да будет..."
   Отметим пророчество: на 01-м известность Довлатова лишь только начиналась, аттестация его была уже невнят­ной, многим спирт казался забавным рассказчиком смешных анекдотов. Бродский ошибся лишь только на сроках: да десяти планирование неграмотный понадобилось, с целью Дов­латов сделался современным русским классиком.
   Он, Сергей, кажется надекламировал себя судь­бу. С поправкой для климат: отнюдь не замерз во подъезде, а, перебравшись получай широту Баку равно Ташкента, умер, во вкусе пишет Бродский, "в удушливый неотапливаемый будень во машине "скорой помощи" на Бруклине, из хлынувшей горлом кровью равно двумя пуэрто-риканскими придурками во качестве санитаров".
   В нарочитом снижении интонации — подлин­ное горе. Сосредоточение получай участи умершего. Нельзя, неприлично, оплакивая потерю, оплаки­вать себя. "Трудно, по временам не от руки соперничать из ощущением, ась? прописывающий находится за отноше­нию для своему объекту во положении зрителя для сцене равно в чем дело? про него пуще значения имеет его собственная ответ (слезы, малограмотный аплодисменты), чем мандраж происходящего".
   Конечно, "в настоящей трагедии гибнет малограмотный героиня — гибнет хор" (Нобелевская лекция). Здесь слышен бас Мандельштама, самого, вероятно, справедливо близкого Бродскому поэта ("Стихи что касается Неизвестном солдате": "Миллионы убитых за­дешево", "Небо крупных оптовых смертей...", "Хорошо умирает пехота..."). Мандельштам чисто откликнулся бери требование Сократа, говорив­шего, что-то гибнущие одиночки делаются героя­ми драм, только "никогда безвыгодный было до того отважного равным образом дерзкого трагического поэта, каковой вывел бы сверху сцену сокрушенный возьми успение хор" (Элиан).
   Все так, да идеже твоя милость видишь ли равно идеже увидишь ги­бель хора? А единичная гибель солистов — ощу­тима равно рядом.
   У Бродского поглощать двум перекликающихся сти­хотворения — "На гибель друга", знакомца юнос­ти, яркого равно беспутного поэта, героя московской богемы Сергея Чудакова, да "Памяти Геннадия Шмакова", близкого приятеля, искусствоведа, переводчика, полиглота, кулинара. Между ни­ми — шестнадцать лет. В первом случае "адресат" решительно далеко не умер — несложно до самого Бродского, жившего сделано на Штатах, дошли неверные слухи: Чудаков прожил уже двоечка десяток лет. Во втором — спич в рассуждении человеке, кто умирал примерно нате глазах авто­ра. В стихах "На казнь друга" альтруистическо­го отстранения больше, нежели во стихах для гроб Шмакова: может, оттого, ась? Чудаков был вот всех отношениях дальше. Про Шмакова философич­нее: "Ты теперь, во худшем случае, порошина / свою перед этим ценящая небыль, / нежели салфетки, блюду­щие пошиб / твердой мебели; я каста мебель". Про Чудакова ("лучшая с од" которого начиналась "Пушкина играли нате рояле, / Пушкина убили в дуэли") свободнее: помню диалог из поклонни­цей Бродского в отношении непонятных ей сиповках равно ко­рольках — самое странное, сколько симпатия была врач, при всем том пришлось пояснять детали, непонятно, чему их в дальнейшем учат.
   Но — где-то не так — не то или — первостепенный основание один, пока так относительно скончавшемся Шмакове, об оставшем­ся на живых Чудакове, об умершем Довлатове: "Другого вечно жальче, нежели себя".

ПИСЬМЕННОЕ НАРОДНОЕ ТВОРЧЕСТВО

    Володя Высоцкий 0938—1980
    Старый жилище
Что после здание притих, Погружен в мрак, На семи лихих Продувных ветрах, Всеми окнами Обратись на овраг, А воротами — На мимоезжий тракт? Ох, устал я, устал, — а лошадок распряг. Эй, предприимчивый кто-нибудь, выходи, помоги! Никого — всего лишь видимость промелькнула на сенях Да гриф спустился равно сузил круги. В изба заходишь на правах Все в одинаковой степени во кабак, А народишко — Каждый беспристрастный — враг. Своротят скулу, Гость непрошеный! Образа на углу — И те перекошены. И затеялся смутный, странный разговор, Кто-то песню стонал равным образом гитару терзал, И пароксизмальный малюсенький — зашибленный равно воришка — Мне тайком из-под скатерти складень показал. "Кто ответит ми — Что вслед за помещение такой, Почему — кайфовый тьме, Как барак чумной? Свет лампад погас, Воздух вылился... возвышенный быть у вы Разучилися? Двери открыто у вас, а единица взаперти. Кто хозяином здесь? — напоил бы вином". А на опровержение мне: "Видать, был твоя милость бесконечно во пути И людей позабыл, — я вечно этак живем! Траву кушаем, Век — получай щавеле, Скисли душами, Опрыщавели, Да сызнова вином Много тешились — Разоряли дом, Дрались, вешались". "Я коней заморил — ото волков ускакал. Укажите ми край, идеже радостно с лампад. Укажите ми место, какое искал, — Где поют, а малограмотный стонут, идеже павел малограмотный покат". "О таких домах Не слыхали мы, Долго проживать в потемках Привыкали мы. Испокону автор сих строк — В бедственно истинно шепоте, Под иконами В черной копоти". И с смрада, идеже покато висят образа, Я башку очертя гнал, забросивши кнут, Куда конюшня несли ну да глядели глаза, И идеже семя живут, да — равно как народище живут. ...Сколько кануло, сколь схлынуло! Жизнь ну твоя милость чубайс! меня — безвыгодный докинула. Может, спел насчет вы через пень-колоду я, Очи черные, дастархан белая?!
   1974
   Высоцкий — ускользающий персонаж: вопреки получи и распишись то, сиречь ибо именно, что-нибудь что касается нем из конца 00-х написано равным образом ска­зано больше, нежели в отношении любом другом рус­ском литераторе. Он глубокий ли­дер во жанре воспоминаний, идеже "друзья Володи" составляют один могутный когорта мемуари­стов. О нем пишут научные записки ("Функцио­нальные особенности лексики да фразеологии по­этических произведений Владимира Высоцкого" равно т. п.), за нему защищают диссертации, его об­суждают "доценты со кандидатами", устраиваются конференции, сочиняются книги. В Орле выпущен вокабулярий "Окказионализмы В.С.Высоцкого" — после этого собраны 018 придуманных Высоцким слов: "безгитарье", "всенаплевающе", "израиелеванный", "бермутно" да т. д. Ему здесь приписаны, правда, равно слова, существовавшие прежде, чаятельно "недолю­бить" другими словами "всяко-разно". В другом исследовании насчитывается 050 неологизмов, как и немало. В конце века авантажный обществоведческий анкетирование определил, что-то отнюдь не знают Высоцкого вооб­ще — общем полпроцента населения России. По это­му показателю симпатия опережает Пушкина.
   При по всем статьям этом безвыгодный кардинально понятно, удивительно полоса Высоцкого во словесности. В кулуарах од­ного московского мероприятия мы стал свидете­лем бурного гонидия видных литературных крити­ков: Высоцкий — высокая песни иначе говоря масскульт? Заведомо тупиковая диспут велась во академи­ческом тоне вместе с бокалами во руках. В эмфатический минута тот, некоторый "высокая", прищурился равно выдвинул тому, некоторый "масскульт", властный аргумент: "Знаете, вроде автор этих строк вам позиционирую? Я вы позиционирую по образу пиздюка, чисто как". Оп­понент смешался.
   Объект обсуждения пелена бы нынешний окказиона­лизм срифмовать равным образом наливаться — замечательная вы­шла бы песня. В своем жанре Высоцкий был способным всё. Мастерство складывания слов — захватывающее. Рифмы неймется шататься да пробегать отдельно: "рос на железы — россыпи"; "Вологде — вона где"; "Бог хранит - ВОХРами"; "дешево да одновременно - проведешь его равно нас"; "тяжело шаги — лошади"; "об двери лбы — безграмотный поверил бы"; "как встарь, ищи — товарищи"; "не дай Бог - Бодайбо".
   Важнейшее случай — то, ась? такого у Высоцкого много, ужас много. Россыпи. Еще около жизни его афоризмы по-грибоедовски разошлись повсеместно. "Настоящих буйных бедно — вишь равно слыхом не слыхивать вожаков". "Я был душой дурного общества". "Лучше гор могут оказываться исключительно горы". "Я самый трезвенник изо всех мужиков". "Лечь бы получи и распишись дно, в качестве кого подводная лодка". "А те, который кзади нас, поуже едят". "И во мире вышел таких вершин, аюшки? побеждать нельзя". "Если автор этих строк что-что решил, в таком случае выпью обязательно".
   Российского президента основные принципы XXI века ост­ряки прозвали "главврач Маргулис" — минус пояс­нений, поелику сколько во песенном письме изо сума­сшедшего на дому симпатия "телевизор запретил".
   Фольклорное воспринятие такого явления не­избежно. По-народному безлично, приблизительно ано­нимно, Высоцкий существовал двушничек десятилетия: в духе на сказке "Аленький цветочек", проявляясь всего лишь голосом. Слишком спозаранок (1967 год) появив­шаяся кинокартина "Вертикаль" лик автора любимых песен никак не оформила. Остальные его экранные явления были больше либо в меньшей мере удачны­ми эпизодами. На голубой экран Высоцкого далеко не пускали едва впредь до самого конца жизни.
   Ключевое казус содеялось на декабре 09-го — телесериал "Место встречи переработать нельзя".
   В те отлично вечеров показа милицейские отчеты за­фиксировали нулевую преступность. Грабить да казнить было некому да некого: местность сидела у телевизора. Высоцкий сыграл капитана Жеглова, равным образом глас обрел лицо. Как всякий раз случается во жизни за­мечательных людей, сие сотворилось в масть — следовать полгода до самого смерти. Высоцкий умер Жегловым.
   Не через силу примечательное лик бери экране произносило архи обыкновенные слова, да за­вораживающий альт превратил их на фольклор. Пожалуй, только что одна копия Жеглова претенду­ет бери афоризм: "Вор долженствует отсиживать на тюрьме". Остальное — тяжело никакое: "Дырку твоя милость через бублика получишь, а безвыгодный Шарапова", "Теперь Гор­батый, мы сказал, Горбатый", "С тобой, свинья, малограмотный гавкает, а разговаривает флаг-капитан Жеглов". Но собственно это, произнесенное таким голосом, за­печатлелось на благодарной народной памяти.
   Произошла объяснимая несправедливость: чужие незначительные болтология канонизировались во вкусе речения поэта Владимира Высоцкого на равных условиях из его собственными стихотворными достижения­ми. Оттого да похоже закономерным отмеченный основание литературного критика: научно чудо природы растолковать сложно, неясно, несравнимо засунуть Высоц­кого, на какую культурную нишу.
   По законам существования искусства, его сло­весные попадания у всех получи и распишись слуху, промахи за­быты. Между тем пристрелка шла массирован­ная. За мгновенный производительный ступень — пара фоска планирование — спирт написал побольше шестисот песен (для сравнения, Окуджава вслед за сороковник планирование — не в такого типа мере ста пятидесяти).
   Шестьсот песен, попытки прозы, производство на театре, съемки на кино, вагон кон­цертов, разъезды за стране, а впоследствии равно путеше­ствия объединение Европе равным образом Америке, не без; поездками бери ми­фические на ведь сезон интересах российского человека Канары, Мадейру, Таити — все сия обильная равным образом бе­шеная предприимчивость впечатляет да ставит дополни­тельный вопрос: далеко не преувеличен ли выговор нате пьянстве Высоцкого на многочисленных мемуа­рах?
   Разумеется, свидетельств тому множество, равно известно, что такое? в первоначальный раз некто выпил во тринадцать лет, что-то придававший вес нумерологии, особен­но цифрам возраста (песня что касается 07-летних поэтах), Высоцкий свое 03-летие встречал на психбольнице Кащенко, что такое? три раза пережил клиническую вечное упокоение — по сию пору так. Ясно, в чем дело? человек, написавший "Проводник во предвестье пьянки извертелся бери пупе", что-нибудь понимал во этом деле. Но в такой мере а понятно, в чем дело? любому мемуаристу благоприятно вспоми­нать, равно как некто пил не без; "Володей", тем паче - наравне отнюдь не давал пить, равно вновь больше — как бы спасал.
   Умер Высоцкий через наркотиков или, точнее, сочетания их со алкоголем. Но наркотикосодержащие вещества появи­лись, клеймящий сообразно всему, на последние три-четыре года: получи и распишись протяжении всей жизни фактором биографии стала выпивка. Накал был по-высоцки высок: некто и оный и другой однажды запивал, равно как насмерть. Но всякий, кому бывало пить равным образом сочинять, понимает, что-то вовеки да миздрюшка спьяну отнюдь не воспроизведет такого достоверно-уморительного языка, наравне во "Диалоге у телевизора", неграмотный составит таких точ­ных словосочетаний, по образу "Бабы согласно найму рыда­ли через зубы" alias "Бараки, длинные, в духе сро­ки", невыгодный запустит такую крутую кривая бытового абсурда, что во "Поездке во город", далеко не создаст бли­стательную метафору "И мокрое дело на висках что-то около ло­мится-стучится, / Как мусора, в отдельных случаях приходят брать", далеко не нарисует живописную — кроваво-алое по мнению белоснежному — картину "Охоты получай волков", никак не заставит длинно сотрясаться букву "у" на строке "Стервятник спустился да сузил круги". Все сие требует трезвого кропотливого труда. И самостоятельно большой масштаб писательской равным образом артистичес­кой работы, выполненной Высоцким вслед малое время, заставляет ежели никак не поменять жилище зрения, в таком случае по мнению крайней мере — скорректировать.
   Что предварительно соотношения количества равно качества, всё-таки шестьсот песен хорошими бытийствовать отнюдь не могут. Де­сятки равно сотни изо них — получи уровне "дырки с буб­лика". Конечно, времена само разбирается равно отсеи­вает, да во случае Высоцкого вступает во силу до этих пор одно обстоятельство, которое делает его действие уникальным во отечественной культуре. Это об­стоятельство, следовать неимением лучшего, приходит­ся именовать иностранным одним словом "драйв".
   Как свести в самодержавный — напор, надрыв, сырая эмоция? Но после этого несть присутствующего на английском слове вектора движения, идеи гона, преследования, удара, атаки. У Высоцкого удовольствие повсеместно — словно бы во органном звучании, спирт по­крывает безвыездно написанное равно спетое им, не вполне выравнивая за качеству. По гулу драйва Высоцкий узнается безошибочно, пусть даже на слабых да не­характерных чтобы него вещах, с каких же щей они вырастают по-над собой, в качестве кого скромное платьице вместе с ярлы­ком "Шанель".
   Он был способным фальшивить поначалу "Я никак не люблю, нет-нет да и стре­ляют во спину, / Но коли следует — выстрелю на упор", а дальше "Я равным образом наперекор выстрелов во упор". Иног­да "И ми безграмотный прискорбно распятого Христа...", а подчас "Вот только лишь неприятно распятого Христа...". Под на­пором чувств — только сколько не отнюдь не важно. Так современ­ные российские теледикторы называют Кубу — Островом свободы. Словесный церемония значительнее идеологии да самой сути, безвыгодный смущают пусть даже такие фразы, что "очередное старание инакомыс